Своими именами

А мы не хотели двигаться, мы пекли в костре картошку и делиться ни костром, ни картошкой не собирались. Но Коля уже в свои десять лет был бородат и огромен – выше на полторы головы и толще всех нас четверых, взятых вместе с коротышкой-мамашей. Он внушал суеверный ужас своим мычанием и палкой, и мы невольно посторонились, не найдя, что возразить.

Коля устроился толстой жопой поудобнее на подушке и в отместку за наше гостеприимство раскурочил своим орудием весь костёр, разбросав по сторонам угли и картошку. После этого довольно помычал, пораспускал слюни и отправился чинить разрушения куда-то дальше. Ни одной картошины не съел, и на том спасибо.

Справедливость, как ни странно, восторжествовала – собрав угли обратно в кучу, мы обнаружили, что наши незваные гости оставили на земле свою подушку. Без слов и обсуждений подушка была схвачена, скомкана и отправлена печься гарниром к картошке.

Потом, конечно, прибежала запыхавшаяся мама, оставившая Колю пастись на вольных лугах, выяснять, не видели ли мы здесь подушечку. А мы не видели, разумеется, не было никакой подушечки, и нечего было наш костёр ворошить, иди, тётя, своей дорогой.

Так вот, я не отягощён журналистской этикой с политкорректностью и могу смело заявить: Коля был ебанатом.