Описание борьбы поляков с русскими и пожар в Москве 1612 года.
В Китае-городе 6 ворот и более 10 башен; мост из него чрез Москву реку наведен живой. Вся крепость застроена домами частью боярскими, частью мещанскими, а более лавками; пустых мест мало, только при самом рве, отделяющем ее от Кремля. Китай-город и Кремль находятся внутри третьего замка Ивангорода, который окружен валом и выбеленною стеною, от чего некоторые называют его Белым городом. В нем столько же ворот, сколько башен. Все же замки обтекает Москва река, в ней много мест мелких, но топких, от того наши охотнее переплывали ее, нежели переходили в брод. Ивангород равным образом застроен домами бояр и посадских людей, так что нет ни одного пустого места; только при воротах, ведущих в Кремль и Китай-город, есть не большое незастроенное пространство. Впрочем, как домы находятся в значительном расстоянии от стен и палисадников, то здесь довольно много места для защиты от неприятеля.
Карта Москвы 1610 года. Ориентация - север справа
До прихода нашего все три замка обнесены были деревянною оградою, в окружности, как сказывают, около 7 Польских миль, а в вышину в 3 копья.
Москва река пересекала ее в двух местах. Ограда имела множество ворот, между коими по 2 и по 3 башни; а на каждой башне и на воротах стояло по 4 и по 6 орудий, кроме полевых пушек, коих так там много, что перечесть трудно.
Вся ограда была из теса; башни и ворота весьма красивые, как видно, стоили трудов и времени.
Церквей везде было множество и каменных и деревянных: в ушах гудело, когда трезвонили на всех колоколах. И все это мы в три дни обратили в пепел: пожар истребил всю красоту Москвы. Уцелели только Кремль и Китай-город, где мы сами урывались от огня; а в последствии Русские сожгли и Китай-город; Кремль же мы сдали им в целости.
Я счел нужным предварительно объяснить расположение Москвы, чтобы тем внятнее был рассказ мой о разрушении этого великолепного города. Мы были осторожны; везде имели лазутчиков.
Москвитяне, доброжелательные нам, часто советовали не дремать, а лазутчики извещали нас, что с трех сторон идут многочисленные войска к столице. Это было в великий пост, в самую распутицу.
Наступает вербное воскресенье, когда со всех сторон стекается народ в Москву. У нас бодрствует не стража, а вся рать, не расседлывая коней ни днем, ни ночью. Вербное воскресенье прошло тихо: в крестном ходу народу было множество; но потому ли, что видели нашу готовность, или поджидали войск, шедших на помощь, Москвитяне нас не трогали. Хотели, как видно, ударить все разом.
На другой день после Вербного воскресенья в понедельник, лазутчики извещают нас, один, что из Рязани идет Ляпунов с 80.000 человек и уже в 20 милях от столицы; другой, что из Калуги приближается Заруцкий с 50.000 и также находится недалеко; третий, что Просовецкий спешит к Москве с 15.000. Со всех сторон весть за вестью, одна другой утешительнее! Латы не сходят с наших плеч; пользы однако мало. Советовали нам многие, не ожидая неприятеля в Москве, напасть на него, пока он еще не успел соединиться, и разбить по частям. Совет был принят, и мы уже решились выступить на несколько миль от столицы, для предупреждения замыслов неприятельских; но во вторник по утру, когда некоторые из нас еще слушали обедню, в Китае-городе, наши поссорились с Русскими. По совести, не умею сказать, кто начал ссору: мы ли, они ли? Кажется однако, наши подали первый повод к волнению, поспешая очистить Московские домы до прихода других: верно, кто-нибудь был увлечен оскорблением, и пошла потеха. Дали знать Гонсевскому о начавшейся битве: он тотчас прискакал на коне; но развести сражающихся было уже трудно, и с Русской стороны уже многие пали убитые. Гонсевский должен был оставить их в покое, чтобы кончили начатое дело.
**И так 29 марта во вторник, на Страстной неделе, завязалась битва сперва в Китае-городе, где вскоре наши перерезали людей торговых (там одних лавок было до 40.000); потом в Белом-городе; тут нам управиться было труднее: здесь посад обширнее и народ воинственнее.
Русские свезли с башен полевые орудия и, расставив их по улицам, обдавали нас огнем. Мы кинемся на них с копьями; а они тотчас загородят улицу столами, лавками, дровами; мы отступим, чтобы выманить их из-за ограды: они преследуют нас, неся в руках столы и лавки, и лишь только заметят, что мы намереваемся обратиться к бою, немедленно заваливают улицу и под защитою своих загородок стреляют по нас из ружей; а другие, будучи в готовности, с кровель, с заборов, из окон, бьют нас самопалами, камнями, дрекольем. Мы, т. е. всадники, не в силах ничего сделать, отступаем; они же нас преследуют и уже припирают к Кремлю.
Тут мы послали к пану Гонсевскому за пехотою; он отрядил только 100 человек: помощь слабая, в сравнении с многолюдством неприятеля, но не безполезная. Часть наших сошла с коней и, соединясь с пехотою, разбросала загороды; Москвитяне ударились в бегство; только мы мало выиграли: враги снова возвратились к бою и жестоко поражали нас из пушек со всех сторон.
По тесноте улиц, мы разделились на четыре или на шесть отрядов; каждому из нас было жарко; мы не могли и не умили придумать, чем пособить себе в такой беде, как вдруг кто-то закричал: огня! огня! жги домы!
**Наши пахолики подожгли один дом: он не загорался; подожгли в другой раз, нет успеха, в третий раз, в четвертый, в десятый, — все тщетно: сгорит только то, чем поджигали; а дом цел. Я уверен, что огонь был заколдован. Достали смолы, прядева, смоленой лучины, и тут едва успели запалить этот дом; тоже делали и с другими домами, где кто мог.
Наконец занялся пожар: ветер, дуя с нашей стороны, погнал пламя на Русских и принудил их бежать из засад; а мы следовали за разливающимся пламенем, пока ночь ее развела нас с неприятелем.**
Bcе наши отступили к Кремлю и Китаю-городу. Я стоял в Белом-городе, и едва успел выбрать из своей квартиры в Кремль что было получше; все прочее пошло к черту: одно разграбили, другое сгорало; съестные припасы истреблены.
Накануне мятежа, т. е. в великий понедельник, брат мой Даниил, стоявший в Можайске с ротою Калиновского, старосты Брацлавского, в полку Струсевом, прислал мне овощей, всяких съестных припасов и корма для лошадей на 24 подводах: я ничего не зная о таившейся измене, отправил обратно подводы с челядинцем в самый вторник, когда вспыхнул бунт. Лишь только он выехал из Белого-города, как ударили в набат и народ высыпал со всех сторон, кто с чем мог, в деревянный город. Мой малой, взявшись за ум, залез под овсяный короб; а крестьяне были так добры, что скрыли его; гоня лошадей во весь опор, он скоро достиг до Можайска, расстоянием на 18 миль от Москвы, и обо всем уведомил Струся. Пан Струсь в ту же минуту выступил с полком своим из Можайска и на рысях прискакал к нам, в среду около полудня.
Когда мы вступили на ночь в Кремль, как сказано выше, я не знал куда мне деваться; о квартире нечего было и спрашивать; впрочем домов там много, и я мог бы выбрать квартиру удобную, где избежал бы той беды, которая в последствии меня постигла; но уже видно так судьба хотела. Я расположился с товарищем моим паном Грабанием в Разряде, где прежде производился суд; мы сами должны были построить конюшни, только начали в недобрый час; при том же домик не был обнесен забором. Мы увидели свою неосторожность, да уже поздно, когда все прочие домы были заняты: обозные лошади мои или подохли, или были украдены; остались одни строевые. Таким образом хотя столица изобиловала съестными припасами, но их не на чем было привозить, и мне пришлось томиться голодом. В последствии я должен был принять на ту же квартиру и брата своего Даниила.
Кстати расскажу об одном весьма смелом из воровских дел, которые в Москве случаются нередко: в первые дни пребывания нашего в столице, когда Москвитяне были с нами еще в ладу, и наши могли ездить безопасно, товарищи с общего согласия послали челядинцев в окрестные деревни за сеном и соломою. Кучер мой, набрав соломы, ехал впереди; случилось ему переправляться чрез болото: один воз перебрался, а другой увяз. Поставив первый на сухом месте, он слез с коня и пошел вытаскивать второй, увязший в болоте, не опуская из виду первого. Откуда ни возмись Москаль: выпряг лучшего мерина, пристяжного, и поехал себе. Приходит кучер и видит только трех лошадей: четвертый пропал. Делать было нечего: он возвратился в Москву, как честной монах, тройкою.
Наши старшие были нерешительны; в распоряжениях же недальновидны: велели заготовить съестных припасов только на месяц; а мы прожили в Москве полтора года. Отдан был приказ: завтра т. е. в среду, зажечь весь город, где только можно. В назначенный день, часа за два до рассвета, мы вышли из Кремля, распростившись с теми, которые остались в крепости, почти без надежды когда-либо увидеться. Жечь город поручено было 2000 Немцев, при отряде пеших гусар наших, с двумя хоругвями конницы, именно с моею, или лучше сказать с хоругвью ротмистра моего, князя Порыцкого, в коей служил я поручиком, и с хоругвью пана Скумина, старосты Брацлавского, где поручиком был Людвиг Понятовский, женившийся в последствии на панне Стадницкой-Ланцуцкой. Мы, на конях, шли по льду: другой дороги не было. Между тем, наша стража, стоявшая в Кремле на высокой Ивановской колокольне, заметила, что пан Струсь, под стенами столицы, сражается с Москвитянами, которые, не давая ему соединиться с нами, все ворота в деревянной стене заперли, везде расставили сильную стражу и, сделав сильную вылазку, завязали с ним бой.
Нам дали знать о том из крепости, с тем, чтобы мы подкрепили Струся. Не зная, как пособить ему, мы зажгли в разных местах деревянную стену, построенную весьма красиво из смолистого дерева и теса: она занялась скоро и обрушилась. Когда огонь еще пылал в грудах пламенного угля, в то самое время пан Струсь, герой сердцем и душою, вонзив в коня шпоры, крикнул: за мной дети, за мной храбрые! кинулся в пламя и перескочил чрез горевшую стену; за ним весь отряд. Таким образом не мы ему помогли, а он нам помог. Мы радовались ему, как Господь радуется душе благочестивой, и стали несколько бодрее.
В сей день, кроме битвы за деревянною стеною, не удалось никому из нас подраться с неприятелем: пламя охватило домы и, раздуваемое жестоким ветром, гнало Русских; а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в крепость. Уже вся столица пылала; пожар был так лют, что ночью в Кремле было светло, как в самый ясный день; а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду, как его описывают. Мы были тогда безопасны: нас охранял огонь.
Смело могу сказать, что в Москве не осталось ни кола, ни двора.В четверток мы снова принялись жечь город, которого третья часть осталась еще неприкосновенною: огонь не успел так скоро всего истребить. Мы действовали в сем случае по совету доброжелательных нам бояр, которые признавали необходимым сжечь Москву до основания, чтобы отнять у неприятеля все средства укрепиться. И так мы снова запалили ее, по изречению Псалмопевца: “град Господень измету, да ничтоже в нем останется”.
4 апреля, в понедельник Святой недели, дано знать нам, что Просовецкий идет к столице с 15.000 войска. Пан Струсь вызвался идти отразить неприятеля полком своим, в коем было только 500 всадников; Гонсевский дал ему еще 100 коней и отправил с Богом. В четырех милях от столицы, пан Струсь встретил Просовецкого, шедшего гуляй-городом, то есть подвижною оградою из огромных саней, на которых стояли ворота с несколькими отверстиями, для стреляния из самопалов.
При каждых санях находилось по 10 стрельцов: они и сани двигали и останавливаясь стреляли из-за них, как из-за каменной стены. Окружая войско со всех сторон, спереди, с тыла, с боков, эта ограда препятствовала нашим копейщикам добраться до Русских: оставалось сойти с коней и разорвать ее.
Так и сделали. При помощи Божьей, семисотный отряд наш ударил в неприятеля и разгромил его.
Струсь отдал приказ: в плен ни кого не брать, всех рубить и колоть.
Сам Просовецкий ускакал заблаговременно, и хорошо сделал: ибо каждый только ногами мог спасти живот свой. В этой битве наших пало не много; из знатнейших только Войцех Добромирский, поручик пана старосты Брацлавского, Калиновского, в роте коего служил и брат мой пан Даниил. Струсь возвратился, по милости Божьей, победителем, к неизъяснимой радости нашей.
На другой день, т. е. во вторник, 5 апреля, прибыл из Рязани Ляпунов с 80.000 войска; а за ним, 6 апреля, с 50.000 Заруцкий, который по смерти Царика, оставил Калугу и под Москвою соединился с Ляпуновым. К ним пристал и Просовецкий, собрав рассеянную рать свою.
Враги расположились у Симонова монастыря над Москвою рекою, почти на милю от крепости; ближе негд негде было укрыться: пожар все истребил. Мы решились выходить против них полками.
7 апреля, в четверток, вышел к Симонову монастырю полк Мартина Казановского в числе 1300 всадников. Москвитяне, имея в свежей памяти неудачу Просовецкого, не смели вступить в бой. Мы только погарцевали и к вечеру возвратились, не сделав ничего важного. После нас выходили против них другие полки поочередно, но так же, как и мы возвращались более с уроном, нежели с успехом. Эти вылазки были совершенно бесполезны; в чем мы после удостоверились, но уже поздно.
16 апреля дошла очередь опять до нас, т. е. до полка Казановского: мы выступили в субботу, уже на другое место, в намерении непременно заманить Русских к бою. Полк наш был силен; к нему присоединили еще 1000 Немцев, под начальством Борковского, долгоногого труса.
Русские на сей раз не уклонились от битвы, надеясь на свою многочисленность: их было до 200.000 способных к оружию, вместе с находившимися в столице. Поганые, как лес, покрывали все поле сражения, которое едва было можно окинуть взором. Сверх того они расставили свои толпы не без искусства за топким болотом, которое отделяло нас от них. Переправа была тесная. Гарцовники их, коих отряд был многочисленнее всего нашего полка, перешли болото и вступили в схватку с нашими; а оба войска, стоя в боевом порядке, смотрели одно на другое. Мы, при помощи Божьей, прогнали отряд на добрую четверть мили до самого леса; главное же войско их не трогалось с места на подкрепление своим, от взаимной недоверчивости вождей и опасаясь нападения с тыла. Знатнейших из пленников мы отослали немедленно в крепость.
Не довольствуясь этим успехом, полковник наш Казановский хотел сразиться с главными силами Русскими и приказывал Борковскому с Немецкою пехотою обойти болото, чтобы ударить на врагов с боку, намереваясь сам напасть на них с другой стороны конницею. Борковский не слушал его, говоря: “я такой же полковник, как и ты”. Но это было только отговоркою: он струсил. Казановский, не смея идти в бой с одним полком своим и не вполне доверяя Немцам, которые могли напасть на нас с тыла, велел хоругвям мало-помалу отступать к замку. Хоругвь князя Порыцкого, в которой я служил, стояла впереди.
Когда приказано было исподволь убираться в Кремль, знаменосец Ковальский, человек мужественный, невзирая на малый рост, но еще не опытный, вместо того, чтобы поворотить коня на месте, чему должны были последовать товарищи и пахолики, и в таком случае задние шеренги отступали бы вперед, а передние шли бы сзади при хоругви, для удобнейшего отражения врагов, если бы они вздумали нас тревожить, поворотил всю шеренгу в глазах неприятеля. Русские, думая, что мы бежим, очень охрабрились и всеми силами бросились за нами.
Наш хорунжий останавливается и ведет нас на врагов: мы даем отпор; но что могли мы сделать, когда понеслась вся вражья сила, а хоругви которым надобно было подкрепить нас, спешили к Москве так скоро, что никто даже не оглядывался?
Освобождение от поляков
Видя невозможность удержать или отразить столь многочисленного неприятеля, мы только оборонялись и отступали в добром порядке. Несколько раз Ковальский оборачивал хоругвь к отпору; но тщетно: Москвитяне так смело ломились в наши ряды, что мы, не слезая с коней, должны были вступить с ними в рукопашный бой. Они много вредили нам из луков, вонзая стрелы в места, незакрытая бронею. Борковский тогда стоял вблизи и хотя мог бы выручить нас, но не хотел разорвать ряды Москвитян.
В этом деле из хоругви нашей убито пять товарищей, а Захарий Заруцкий взят в плен; сверх того пало с десяток пахоликов, наиболее во время отступления к замку чрез болото по весьма неудобной дороге. Прочие роты не лишились ни одного человека, потому, что бежали очень исправно. Немцы ни разу не выстрелили.
Ободренный удачею, неприятель в ту же ночь подошел к Белому-городу и расположился под самыми стенами в весьма удобном месте, между Неглинною и Москвою-рекою, где силы его час от часу возрастали. Мы уже начали побаиваться, и должны были иметь на стенах бдительною стражу; а на вылазки посылали более пехоту, нежели конницу, впрочем без пользы; мы слабели силами, а они и ухом не вели: потеряют одного, явятся десять. Мы наконец спохватились, да уже поздно, когда нагрели нам бока.
Патриарха, как главного виновника мятежей Московских, отдали под стражу товарищу из роты Малынского, Малицкому, и стерегли так исправно, что без ведома и позволения Малицкого, никого к нему не допускали, а сам и за порог не мог переступить. Чрез полгода он умер в сем заключении.
