Джон Донн и приключения души в эпоху барокко

Когда Джон Донн (английский поэт и проповедник, настоятель лондонского собора Святого Павла) впервые взял в руки перо, блестящая елизаветинская эпоха уже догорала. Мир всё ещё был театром, но декорации в нём стремительно менялись, на первый план выходил внутренний конфликт человека, его переживания и мысли.

«Что наша жизнь? Комедия страстей!», — восклицал Уолтер Рэли (поэт и писатель, историк, путешественник, фаворит королевы Елизаветы I, один из первых колонизаторов Северной Америки), тот самый авантюрист и мореплаватель, привёзший в Англию картофель и табак, именно под его началом молодой Донн ходил в Кадикскую экспедицию. Рэли бороздил океаны и составлял карты неизведанных земель, а Джон стал картографом собственной души.

Его поэзия — это напряжённый внутренний диалог. Восторг и разочарование, поиск истины и отчаяние: всё переплетено в единый, почти пульсирующий ритм. «Я — маленький мир, причудливо сотворённый из плоти и ангельской сути», — писал он в знаменитом V «Священном сонете». Пространство между безграничностью духа и хрупкостью тела, между суетным и вечным, стало главной территорией его поэзии. Донн балансирует на грани и находит своё «оружие» в метафоре-концепте, когда далёкие друг от друга понятия вдруг обнаруживают пугающее и прекрасное родство. Так в «Прощании, запрещающем печаль» двое влюблённых, представляют собой ножки циркуля, а разлука приравнивается к землетрясению. В другом стихотворении любовная страсть напоминает морской берег, впитавший соль, а слёзы, в которых отразился лик возлюбленной, превращаются в чеканные монеты с её портретом.

Кольридж сравнивал интеллектуальные эксперименты Донна с кочергой, перевязанной любовным бантом. И это точный образ: в поэтическом мире Донна нет стилистической иерархии, кочерга и бант, земля и небо, тело и дух: всё это лишь осколки божественной мозаики, которая время от времени складывается в затейливый узор. Томас Элиот заметил, что в отличие от Мильтона, у которого «восприятие распадается», Джон переживает предметный мир целостно.

Один из ключевых символов его поэзии — круг. Совершенная, устойчивая фигура, круг любви, круг веры, круг человеческой жизни. Мир Донна — это система концентрических окружностей, слитых в пульсирующую спираль, которая может расширяться до размеров Вселенной и сжиматься до маленькой точки, однако она всегда оказывается в центре. Такая космическая камерность — реакция человека, потерявшего былую стабильность, гелиоцентризм шатнул мироздание. Донн отзывается на это остро, почти болезненно, и в «Анатомии мира», и в предсмертной «Медитации»:

«Наши создания – это наши мысли, они родились великанами: они простёрлись с Востока до Запада, от земли до неба, они не только вмещают в себя Океан и все земли, они охватывают Солнце и Небесную твердь; нет ничего, что не вместила бы моя мысль, нет ничего, что не могла бы она в себя вобрать. Неизъяснимая тайна; я, их создатель, томлюсь в плену, я прикован к одру болезни, тогда как любое из моих созданий, из мыслей моих, пребывает рядом с Солнцем, воспаряет превыше Солнца, обгоняет Светило и пересекает путь Солнечный, и шага одного им на то достаточно».

Стиль Донна называли «тяжёлым» из-за наличия силлогизмов, парадоксов и библейских аллюзий. В некоторых стихотворениях, например, в «Примуле», он пытается приблизиться к истине через магию чисел. Идеальное число для настоящей любви — пятёрка, половина от десятки, числа мироздания, и даже ритм стихотворения подчиняется этой логике: строки с чётным и нечётным количеством слогов чередуются. Джон Донн не развлекает своего читателя, он требует напряжения ума и души.

Возвращение

Она мертва; а так как, умирая,
Все возвращается к первооснове,
А мы основой друг для друга были
И друг из друга состояли,
То атомы ее души и крови
Теперь в меня вошли как часть родная,
Моей душою стали, кровью стали
И грозной тяжестью отяжелили,
И все, что мною изначально было
И что любовь едва не истощила:
Тоску и слезы, пыл и горечь страсти -
Все эти составные части
Она своею смертью возместила.
Хватило б их на много горьких дней;
Но с новой пищей стал огонь сильней.
И вот, как тот правитель,
Богатых стран соседних покоритель,
Который, увеличив свой доход,
И больше тратит, и быстрей падет,
Так - если только вымолвить посмею -
Так эта смерть, умножив мой запас,
Меня и тратит во сто крат щедрее,
И потому все ближе час,
Когда моя душа, из плена плоти
Освободясь, умчится вслед за ней:
Хоть выстрел позже, но заряд мощней,
И ядра поравняются в полете.

Перевод Г. М. Кружкова

Источник изображения: Философский журнал "Пир".