Труба кричит, как ангел в разрыве небес,
Саксофон плачет кровью по мёртвым звёздам.
Барабаны стучат — это сердце Земли
В последний раз бьётся в четыре-четыре.
Грешники в смокингах, праведники в огне,
Все танцуют один и тот же блюз.
Скрипка дьявола выводит высокую ноту,
А Бог подпевает — чуть-чуть не в такт.
Это джаз судного дня, baby,
Когда мир горит, мы всё равно свингуем.
Трубы трубят Апокалипсис в миноре,
А мы качаем головами в миноре.
Джаз судного дня,
Последний рифф перед тишиной.
Когда всё кончится — останется только дым
И нота, что никогда не умрёт.
Луна расплавилась, как старый винил,
Солнце потухло, но бас всё равно гудит.
Семь печатей сорваны, семь труб сыграли,
А пианист всё равно импровизирует в ля-бемоль.
Демоны в зале просят «ещё один соло»,
Архангелы заказали «Body and Soul».
Никто не уйдёт, пока не отыграет бридж,
Даже смерть стоит у барной стойки и кивает в такт.
Это джаз судного дня, baby…
И когда последний огонь погаснет,
Когда последняя душа растворится в дыму,
Где-то в пустоте останется один контрабас…
И он будет играть.
Один.
Вечно.
Джаз судного дня…
Мы уходим красиво, под саксофон.
Если это конец — то хотя бы с кайфом,
Под последний аккорд, который никто не допишет
