"Бог не вошёл в мир через врата закона, а через чрево женщины".
святой Ириней Лионский (II век).
Переход от "педагогики любви" восточных отцов Церкви к "юридической антропологии" блаженного Августина (отец западной Церкви) — это один из самых драматичных поворотов в истории христианской мысли, предопределивший на долгие века культурный, психологический и богословский облик западно-христианской цивилизации. Именно Августин связал концепцию "первородного греха" с биологическим актом зачатия и, косвенно, с женской природой как "вратами" этого греха.
Я убеждён, что раннее христианство и последующее богословие блаж. Августина — это два совершенно разных психологических ландшафта. Я объяснюсь. Дело в том, что и в юном христианстве (Надежда + скорая Парусия), и в эпоху мужей апостольских главный духовный фокус был не на "откуда мы упали", а на "Кто нас спас"! Главным событием Благовестия была не ошибка Евы, а Воскресение Христа! Смерть воспринималась не как юридическое наказание за юридическую вину, а как болезнь, которую Врач (Христос) уже исцелил на Кресте. Да, сегодня многие с этого потешаются, но юное христианство жило в наивном ожидании скорой встречи. А когда ты ждешь любимого и самого дорогого Гостя, ты не перечитываешь старые долговые расписки, а убираешь дом и держишь горящими светильниками.
Да и потом, в греко-восточной традиции (которой следовали и Ориген, и Григорий Нисский) грех — это амартия (промах, болезнь, невежество), а не наследственное преступление человека. Трансформация "Бога-Любви" в "Бога-Прокурора" в западном христианстве, когда оно покинуло грекоязыческое интеллектуальное пространство и переехало в латинское юридическое. Христианство, заговорив на языке латинских юристов, сменило операционную палату на зал судебных заседаний
Исторически, фраза: "Ты — врата диавола" (Tu es diaboli ianua) принадлежит Тертуллиану (предшественнику юридического мышления западной Церкви). Она содержится в его трактате "О женских украшениях" (De cultu feminarum), в котором он упрекает женщин в том, что из-за них (в лице Евы) пал Адам, и даже Сыну Божьему пришлось из-за этого умереть на Кресте. И хотя Тертуллиан, строгий аскет и бывший юрист, не стал признанным Отцом Церкви, именно он впервые ввёл в христианскую риторику образ женщины как “врат диавола” — метафору, которая позже нашла почву в более систематизированном богословии Августина. Он же привнес в христианское богословие латинскую юридическую терминологию: "вина", "заслуга", "удовлетворение", "наказание". Для него отношения Бога и человека — это как судебный процесс.
Если на мудром Востоке грех — это глубокая рана, которую надо лечить, то на юридическом Римском Западе (начиная с Тертуллиана и заканчивая Августином) это долг, который должен быть выплачен полностью (Здесь закладывался фундамент той самой бухгалтерии спасения, которая спустя века отлилась в звонкую монету индульгенций). А если должник-грешник не сможет заплатить, то в дело вступает карательная система. На Востоке мы слышим иные голоса: у Иоанна Златоуста — "Грех — это рана, а не долг"; у Григория Нисского — "Адам не нарушил закон, а потерял зрение — и теперь не видит Древо Жизни"; у Максима Исповедника — "Падение — это когда плоть начинает управлять умом, а не ум — плотью".
Если на православном Востоке Адам пал, потому что был как ребенок — неопытен, то для Тертуллиана Адам нарушил Закон. Бог — Судья. Женщина — соучастница преступления. Если для Востока женщина осталась "храмом жизни", то для Тертуллиана она стала "уликой преступления". Преступление Адама настолько ужасно, что оно испортило сущность "биологии" человека. Рождение из акта дарования жизни превращается в акт наследования вины, делая страх базовой настройкой человеческого существования. Отныне Любовь Бога проявляется не в спасении всех, а в том, что Он — так и быть, по Своей непостижимой милости — спасет хотя бы некоторых из этой массы смертников. Так рождается мрачный догмат о massa perditionis — представлении о человечестве как о "единой массе погибели", из которой лишь немногие будут выхвачены рукой непостижимого в своей суровости Бога.
И все-таки между Тертуллианом и Августином есть принципиальная разница в том, как они обосновывают этот страх. Для первого, женщина виновата "исторически". Выпады Тертуллиана — это юридическая риторика и яростная проповедь аскета, который боится женского соблазна. Для второго, это уже "биологический" механизм.
Августин идёт гораздо дальше в своих революционных спекуляциях, создав полноценную богословскую систему, в которой грех передается физически. Августин связывал concupiscentia (неподвластное разуму вожделение) с передачей первородного греха. И хотя он не считал сам акт зачатия греховным ("плодитесь и размножайтесь") — он учил, что вожделение, сопровождающее его, есть следствие падения и носитель повреждённой воли. Таким образом, "грех передается через повреждённую природу, проявляющуюся в неподконтрольном вожделении".
Как это работает по Августину? Первородный грех "заражает" ребёнка не в момент рождения, а уже в момент зачатия — не потому, что сам акт творения жизни греховен, но потому, что он неизбежно сопровождается concupiscentia — тем самым неподвластным разуму вожделением, которое, по его убеждению, является следствием и знаком падения. Для Августина признак греха — это потеря власти ума над телом. И то, что человек не может зачать ребенка чисто волевым усилием, без "жара плоти", для него было доказательством нашей глубокой поломки.
А поскольку именно в теле женщины развивается плод, то она становится видимым сосудом той повреждённой природы, которую все мы унаследовали от Адама. Таким образом, каждый младенец рождается уже "дитятей гнева" (Еф. 2:3) — не из-за личной вины матери, а из-за того, что вся человеческая плоть, по августиновскому взгляду, теперь несёт печать осуждения. В его системе женщина оказывается в ловушке: она дарует жизнь (благо), но делает это через механизм, который "транслирует" смерть (грех). Это создает невыносимый психологический дуализм. Если выпады Тертуллиана были аффектом разгневанного моралиста, то система Августина стала холодным вердиктом метафизика.
На духовном Востоке, если Врач (Христос) не может исцелить всех, то это только вопрос времени и божественного мастерства (Ориген верил, что времени у Бога вполне хватит на всех - см. "Любовь не может этого понести…" Как Ориген, Григорий Нисский и Исаак Сирин верили, что Бог спасёт всех). Несмотря на столь дерзкую надежду, Григорий Нисский никогда не был отлучён от Церкви. Возможно, потому что его сердце было выковано не в пустыне страха, а в доме, где женщина была не "вратами диавола", а "вратами Премудрости". Речь идёт о его старшей сестре, святой Макрине Младшей. После смерти жениха она не скрылась в молчаливом затворе, но превратила родовое поместье в духовную академию, где девушки учились Писанию, философии и молитве — не для того, чтобы "загладить грех", а чтобы "стать светом". Именно она воспитала трёх великих Отцов Церкви: Василия Великого, Григория Нисского и Петра Севастийского. В своём "Житии святой Макрины" Григорий пишет с благоговением: "Она не только говорила о добродетели, но и жила ею… Её разум был столь глубок, что даже мы, мужи, удивлялись её прозрениям". Для неё грех — не долг, подлежащий уплате, а рана, требующая исцеления. А женщина — не сосуд соблазна, но сосуд Божественного образа. Именно в этом доме, среди женщин, читающих Псалмы и спорящих о природе души, родилась та самая "великая надежда", что однажды "всё творение соединится в песни благодарения". На Западе же, если Судья помилует всех — то он сочтет себя "неправедным". Вот так "справедливость" всегда убивает любовь и надежду...
Если для Запада женщина стала биологическим тупиком, то для Григория его сестра стала интеллектуальным и духовным горизонтом! Восточное христианство сохранило в себе пространство для тайны, где любовь Бога выше формальной логики приговора. На Западе — испуганная толпа, ждущая решения присяжных. На Востоке — хор, который учится петь в унисон с Творцом.
Я бы очень не хотел, чтобы у читателя сложилось ложное впечатление, что Августин был злым человеком, сухим и чёрствым юристом. Нет... нет и нет! В своей гениальной "Исповеди" он общается с Богом на "Ты". "Исповедь" — это, пожалуй, самая нежная и поэтичная книга западного христианства, полная эроса (в высоком смысле) к Богу. Его искренний восторг — это восторг спасенного из неминуемой бездны. В "Исповеди" он описывает свой путь как уникальную духовную драму. Ведь он не просто грешил, он "вкушал грех" с особым интеллектуальным изыском и наслаждением.
«И́споведь» (лат. Confessiones) — общее название 13 автобиографических сочинений Аврелия Августина, написанных на латинском языке около 397—398 года н. э. и рассказывающих о его жизни и обращении в христианство.
Здесь мы подходим к точке интеллектуального излома, который ускользает от бинарного мышления. Трагедия блаженного Августина не в манихейском наследии (он сохранил это фундаментальное мироощущение: мир разделен на свет и тьму, и плоть — это тюрьма) и даже не личная драма (когда по настоянию матери (Моники) он отсылает свою гражданскую жену, с которой прожил 13 лет и которая родила ему сына Адеодата. Он пишет, что его сердце было "растерзано и обливалось кровью"), а в том, что Августин — это человек, который так сильно любил Бога, что возненавидел человека! В ослепительном сиянии Божественного величия, которое описывал Августин, человеческая природа показалась ему настолько ничтожной и гнилой, что в его системе не осталось места для доверия к человеку — только для тотального контроля свыше. Его история, это история о том, как личная травма одного гения стала кошмаром для всей западной цивилизации на полторы тысячи лет.
Трагический гений всегда творит трагический мир...
Чтобы чувствовать себя в безопасности в руках Бога, Августину нужно было верить, что Бог вырвал его из "безнадежной массы" лично. Чем больше он восхваляет милость Бога, тем более жестоким делает Его по отношению к "неизбранным". Чтобы подчеркнуть высоту Божьей любви к себе, ему пришлось низвергнуть всё человечество в статус "массы погибели". Да, именно он первым обосновал право на насилие во имя любви (compelle intrare — "заставь войти"). Если человек безнадежно болен и не понимает своего блага, то его нужно спасать силой, страхом, угрозой ада! Это был "раненый любовник", который от боли и страха снова впасть в "грех плоти" изобрел "женский грех" не из ненависти к женщине, а из страха перед той властью, которую женщина (и любовь к ней) имела над его сердцем. В "Исповеди" он пишет: "Моё сердце... было разрезано в том месте, где оно прилегало к ней". Чтобы пережить эту ампутацию, ему нужно было убедить себя, что любая плотская привязанность — это яд. Так он и превратил свою личную боль в универсальную догму западного христианства. Таким образом, концепция "женского греха" стала не богословской истиной, а бессознательной проекцией его собственной невыносимой человеческой уязвимости.
Когда Августин пишет "О граде Божьем", он уже не плачущий кающийся, а епископ Гиппона, администратор в разваливающейся империи (V век). Это критически важный момент. Когда вокруг хаос и варвары, идея о том, что человечество — это massa perditionis, кажется очень логичной. Он проецирует политический апокалипсис своего времени на человеческую природу вообще. Его субъективный опыт спасения перерос в институциональную жесткость: он поверил, что его путь — единственный закон для всех. Если люди — это "масса погибели", то ими легче управлять через страх. Страх перед адом становится социальным цементом, что и создало механизмы манипуляции сознанием миллионов христиан на Западе. Именно Августин, исходя из своей странной теории, заодно отправил всех некрещеных младенцев в ад (пусть и в "легкое" место), что тогда шокировало православный Восток. И если в "Исповеди" Бог — это нашептывающий душе: "Ты моя", то в его поздних трудах Бог — это суровый император, который милует лишь тех, кто прошел по "квоте благодати".
Справедливости ради нужно сказать, что в октябре 2006 года Папская богословская комиссия предложила отказаться от учения блаж. Августина, заявив, что это частное богословское мнение (теологумен), а не догмат Церкви. Как тогда заявил отец Пол Макпартлэн, член папской комиссии и профессор Католического университета Америки в Вашингтоне, "мы не можем утверждать, что знаем наверняка участь некрещеных детей, но у нас есть серьезные основания надеяться, что Бог по Своей милости и любви заботится о таких детях и ведет их ко спасению". А уже в 2007 году Римская Церковь официально заявила, что концепция лимбо — хотя и исторически значима — не является обязательной для веры. Вместо этого она призвала верующих возлагать надежду на милосердие Бога, Который "желает, чтобы все спаслись". Понадобилось более 1500 лет, чтобы жестокий теологумен столпа римо-католиков был низвержен!
Августин не действовал в вакууме. Его богословие — ответ на кризис, вызванный пелагианством, которое, по его убеждению, превращало спасение в дело человеческих заслуг. В стремлении защитить абсолютную благодать, он, возможно, перешёл ту черту, за которой человек перестаёт быть образом Божиим — и становится лишь объектом божественного суда.
P/S.
Концепция наследственной вины — это уникальное "изобретение" западного христианства (точнее, августинизма), которого не знала юная Церковь Христа. В иудаизме грех Адама — это его личная ошибка, приведшая к смертности тела, но не к "испорченности" души каждого рожденного на свет Божий невинного младенца. Короче, человек рождается чистым, с двумя наклонностями (к добру и злу), и, что принципиально, он свободен выбирать. В исламе покаяние Адама также принято. Тема "первородного проклятия" там также отсутствует. А вот гениальный Августин и превратил христианство в религию, которая сначала "ломает" человека, внушая ему вину за то, чего он не совершал, а затем предлагает единственный путь к "починке" через институциональную Церковь. Ну что же, это была гениальная, хотя и неосознанная, архитектура тотальной власти: создать дефицит спасения там, где Бог разлил его в изобилии. Вообщем, в то время как другие авраамические традиции оставили Адаму его личную драму, Августин сделал её нашей общей тюрьмой.
Наше русское выражение "ходить под Богом" ставит человека в положение раба у всесильного господина, а библейское "ходить пред Богом" (в других местах: "пред Ним лицом к лицу"), передает неизменное памятование о благом Творце. "Ходить ПРЕД Богом" — это достоинство и обязательство не подвести Его. Это диалог лицом к лицу, как у Авраама или Моисея. Это жизнь в присутствии Его как Свидетеля нашей непростой жизни. "Ходить ПОД Богом" (августиновский вариант) — это жизнь под дамокловым мечом. Бог здесь — не собеседник, а "дамоклов меч", который может рухнуть в любой момент. Да и потом, "ходить ПРЕД Богом" подразумевает, что Бог видит твою спину, когда ты идешь вперед, а "ходить ПОД Богом" — это когда ты не можешь поднять головы.
Человек превращается в согбенного раба, чья главная задача — не созидать, а "не прогневать" не только Бога, но, главное тех, кто поставлен от Его Имени присматривать за massa damnata. Внушённая и сакрализованная вина — это самый дешевый, но и эффективный способ тотального контроля (над душами и телами). Если я виноват в том, что я просто есть, то буду вечно благодарен тем, кто обещает мне прощение. Далее, человек, который стыдится своего тела и самого факта своего рождения, — это же идеальный объект для внешнего управления. У него парализована воля к справедливому протесту. Даже Христос в этой парадигме выглядит бунтарем, восставшим против той системы церковной власти! Но главная ирония в том, что Церковь (в её административном изводе) становится монополистом на "антидот" от яда, который сама же и провозгласила универсальным! Вот вам и ответ на вопрос: почему простая христианская душа стала столь бедной и слабой? Но это произошло не от недостатка божественной благодати, а от избытка искусственно привитой вины. И в этом, прямая "заслуга" блаженного Августина.
Сегодня, спустя полторы тысячи лет, христианство возвращается из зала суда в дом Премудрости, заново открывая, что врата к Богу — это не юридический контракт, окропленный страхом, а любовь, которая не ищет своего и не боится быть милосердной
Может быть, задача нашего времени — не осуждать Августина, а исцелять последствия его боли. Не отменять его, а восстанавливать то, что он утратил: доверие к тому, что Бог — не суровый Судья, а Отец, Который спешит навстречу каждому сыну, даже если тот ещё не начал своего возвращения домой…
Потому, что Бог — не Бог страха, но силы, любви и целомудрия (2 Тим. 1:7).
И если Он однажды вошёл в мир через женское чрево, значит, женщина — не врата ада, а врата Неба!
