«Постепенно проявляется тот факт, что наследие христианского универсализма носит характер не знания, которое достаточно однажды крепко усвоить, а особой духовной энергии, способной со временем ослабевать и гаснуть, если она специфическим образом не подпитывается…».
Александр Панарин
Наше время — это время пересечения и синтеза различных идеологий. При этом, оно характерно тем, что люди, вместо того чтобы учиться у истории, взятой во всей её целеполагании, — и сделав основой своей созидательной деятельности, пытаются манипулировать смыслами согласно надуманным схемам и табуированным правилам. Причём, и смыслы, и схемы, и правила навязаны извне. Не помню у кого читал, что если история «бежит» по спирали, то она имеет три направления – вверх, вниз и по кругу. Самый главный вопрос: «где находимся мы?» требует ответа.
Официальные институты говорят много — но их слова всё чаще звучат как пустой звон. Народ молчит — но это молчание не пустое. Оно накопительное.
Панарин точно описал это духовное состояние:
«Сегодня мы имеем, может быть, беспрецедентную в истории разорванность полюсов крикливого меньшинства, представленного интеллектуальной, политической, экономической элитой, и молчаливого большинства, которое находится в подлинно исихастической ситуации: оно чувствует сердцем то, о чем оно само не может думать, ибо уже сам мыслительный процесс, его процедуры и термины, заданы господскими правилами игры».
Александр Сергеевич ставит духовный диагноз. Суть — элита мыслит в парадигме Запада, народ чувствует категориями совести. И этот разрыв — источник того хаоса, который мы наблюдаем сегодня.
Хаос наступает не тогда, когда нет правил, а когда правила есть, но они лишены духовной энергии (мертвы).
По Панарину, мы находимся в эпицентре онтологического конфликта. Суть конфликта не просто «Россия против Запада», а «Живая духовная энергия народа против мертвой прагматической эффективности элит». Он утверждает, что институты могут умирать, но духовная энергия народа (совестливость, жажда абсолюта) остается. Именно эта энергия двигает историю, даже если разрушается старый порядок.
«Россия не потому погибла в 1917 году, что к тому времени утратила христианские начала своей специфической духовности, свою православную совесть, а напротив, именно потому, что она их, несмотря ни на что, сохранила. Да, официальная Церковь в России экклезиастически остыла, выродилась в обычный институт, сочетающий вероисповедальные ритуалы с духом казенщины. Но это не означает, что из духовного пространства России ушла и та невидимая церковь, которая выступает хранительницей животворящего православного эроса. Сама Россия с ее страстными хилиастическими ожиданиями, с ее нетерпимостью к неправде и лицемерию, с ее жаждой абсолюта выступала как такая церковь. Это под напором ее беспокойной совести, не способной удовлетворится ничем половинчатым, рухнули твердыни старого порядка. Это она поверила в человеческое братство, в подлинную солидарность народов, разделенных войной, в способность людей строить праведный порядок…Но чтобы иметь мужество думать и утверждать это, необходимо иметь особый институт – видимую или невидимую Церковь, освящающую именно такой статус и такую позицию. Почему Церковь и почему, скорее всего, невидимая?»
Давайте зафиксируем эти «странные» панаринские мыслеформы:
«Россия с ее страстными хилиастическими ожиданиями, с ее нетерпимостью к неправде и лицемерию, с ее жаждой абсолюта выступала как такая церковь.»
Идея «невидимой Церкви».
В первом случае, Панарин утверждает, что русская революция была не материалистическим бунтом за хлеб, а религиозным порывом. Народ, разочаровавшийся в «казенной» церкви, не перестал быть верующим — он перенес свою веру на идею абсолютной справедливости и всеобщего братства (хилиазм). Для него Россия (духовный субъект) выступает как «церковь» в смысле типа сознания: это общество, которое ставит «правду» выше «закона», а «общее спасение» выше «личного успеха».
Во втором, «невидимая Церковь» — социокультурный феномен, выражающийся в стихийной, страстной энергии православия, которая живет в народе тогда, когда догматический «логос» (официальные правила и иерархия) остыл. Тогда когда иерархия, конвертирует религиозную власть в административный ресурс.
Дело в том, что Александр Сергеевич виртуозно (и весьма рискованно) связывает метафизику с политэкономией. Его не устраивает «бриллиантовое время» официальной Церкви именно потому, что он видит в этом смертельную ловушку, а не триумф. Дле него слово «церковь» — это антоним к слову «рынок» или «государство-машина».
Да, что важно? Панаринский эрос — это страстное, захватывающее всю душу стремление к Высшему Благу и Истине.
Для Панарина Церковь — это не корпорация, возвращающая себе недвижимость (реституция), а голос совести нации. Пока официальная Церковь занята внешним блеском, она становится «видимым» союзником олигархии. Она «освящает» порядок, в котором большинство народа ограблено. Тем самым она теряет статус «матери народа» и превращается в «департамент по связям с общественностью» при новой элите.
Панарин фиксирует экзистенциальный конфликт:
«Вся христианская душа, с ее мольбами и страстями, с ее верой и чаяниями, уходит в подполье, ибо в обществе, организованном по существующим "законам", ей нет места, нет прибежища».
Уход в подполье — это не физический уход в леса, а внутренняя эмиграция. Панарин говорит: в мире, где всё продается, святыня может выжить только в подполье. Как только она выходит на «витрину» официальных институтов, она тут же превращается в товар или инструмент манипуляции.
Я хотел бы сделать богословское уточнение. Мы исповедуем в Символе Веры: «Во Едину, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь». Это — акт веры, а не констатация идеального состояния земных организаций. Если мы верим в «Единую Святую», значит, мы признаем, что её истинная природа трансцендентна (превыше) земным канцеляриям.
Как писал священномученик Иларион (Троицкий) в «Очерках из истории догмата о Церкви»:
«Церковь есть общество верующих в Господа Иисуса Христа Сына Божия людей, возрождённый Им и Духом Святым, соединённых в любви и под непрекращающимся воздействием Св. Духа достигающих совершенства».
«Под непрекращающимся воздействием Св. Духа». Не под приказами синода. Не под отчётами епархий. А под воздействием Духа — в любви, в движении к совершенству.
Где эта Церковь? Она — там, где двое или трое собраны во имя Христа. Там, где человек выбирает не быть «брусчаткой под телегой бездушной системы», а быть другом Христа по делам. Даже, если для этого нужно уйти в «подполье». Панарин не выдумал «невидимость», он просто описал социологический плод того, что Дух может действовать вне казенных рамок.
Александр Сергеевич делает гениальный ход: он применяет богословский термин апофатика (познание Бога через отрицание) к социальной реальности. У народа есть апофатическая сила — способность говорить «нет» (священный саботаж) всему, что не вмещает правду. Панарин называет это особым принципом:
«Применительно к действительности народного духа во всем постсоветском и постсоциалистическом пространстве действует единый апофатический принцип: фатальной невоплощаемости народных чаяний во всем том, что организуют, воздвигают, инициируют нынешние господа мира сего».
Проще говоря: народ не принимает то, что ему предлагают, не потому что он «необразованный», а потому что чувствует ложь. И это «нет» — не разрушение, а накопление энергии для будущего прорыва. Панаринский апофатизм — это диагностика того, что истинная Россия еще не явилась в постсоветском пространстве, она лишь «отрицает» суррогаты, готовя место для подлинного воплощения.
Апокалиптический Вавилон как духовный диагноз
Когда Панарин пишет о современной Америке как об апокалиптическом Вавилоне, он говорит не как политический философ, а как христианский мыслитель:
«Я абсолютно убежден, что если бы сегодня организовать плебисцит среди народов мира по поводу идентификации образа этой блудницы Апокалипсиса, большинство узнало бы в нем современную Америку.
На нее ориентируются и считают ее своим глобальным гарантом компрадорские элиты всего мира, боящиеся собственных народов и презирающие их. От нее сегодня исходит «яростное вино» либерального презрения ко всем «неадаптированным к современности». С нею любодействуют хищные цари земные, с нею разбогатели новые купцы мирового ростовщичества, порвавшие с продуктивной экономикой и производительным трудом как уделом низших рас. Она отравляет мир ядом своей массовой антикультуры, агрессивно противостоящей всему, несущему печать целомудренного и возвышенного».
Но что происходит, когда это «яростное вино либерального презрения» начинает бродить в чанах мировой истории? Мы видим, как вихрь срывает якоря с некогда неподвижных кораблей. То, что вчера казалось незыблемым — страны, границы, союзы, идентичности — сегодня рушатся на глазах. Управляемый хаос? Но в этом хаосе уже для очень многих людей планеты кажется странным вопрос: «А где твоя Родина, сынок?»
Панарин продолжает с беспощадной конкретикой:
«И разве не судьбу глобальных спекулянтов, извлекающих баснословные проценты от грабительских "займов", от размещения ценных бумаг, от разницы мировых валютных курсов, не судьбу глобальных монад, не имеющих собственной родины и служащих "родине безродных" – современному Вавилону, предрекает автор Откровения: "И купцы земные восплачут и возрыдают о ней; потому что товаров их никто уже не покупает... И посыпали пеплом головы свои, и вопили, плача и рыдая: горе, горе тебе, город великий, драгоценностями которого обогатились все, имеющие корабли на море, ибо опустел в один час" (Откр. 18:11, 19)…»
И здесь — ключевое уточнение, которое снимает все двусмысленности:
«Американский либерализм проповедует доктрину тотального рынка – когда товаром должно становиться буквально все... Национальный государственный суверенитет и все решения, ему сопутствующие, – это тоже товар, который может быть продан на специфическом рынке. Ясно, что США потому объявили и суверенитет товаром, что уверены: основным покупателем этого товара, в котором продавцами выступают компрадорские элиты, в нынешнем глобальном мире является Америка.»
Но за рыночными расчетами компрадоров скрывается нечто более темное. Панарин видит, что за экономической "целесообразностью" проступает лик древнего врага человечества.
Панарин делает ход, который позволяет нам сказать то, что многие думают, но боятся произнести:
«Свобода, выдающая алиби наглой силе, созревшей для того, чтобы сбросить социальные и моральные ограничения, – это свобода порочного инстинкта, тяготящегося нормами цивилизованности, бесчеловечного хищничества, пожелавшего вернуть общество в джунгли социалдарвинизма, такая свобода явно обретает люциферовы черты».
Это академический анализ одного из самых серьёзных российских политологов. И он даёт право говорить прямо: то, что называют «свободой» в либеральном дискурсе, часто оказывается свободой хищника от совести.
Россия: глобалисты времени
И здесь мы подходим к ключевому тезису. Панарин формулирует его с предельной ясностью:
«У России есть только одна дорога к спасению – обретение новой идентичности в горизонте Большого времени. Православные сегодня – это глобалисты времени, а не пространства. Современную, навеянную духом времени установку на дискредитацию национального пространства они могут принять не на основе пространственной парадигмы либерального глобализма, алчущего "планеты всей", а на основе христианской сотериологической парадигмы прорыва в другое измерение».
Глобалисты времени - это онтологический статус.
Россия занимает 1/6 часть суши. Контролирует более половины всех природных ресурсов мира. Её невозможно игнорировать. Её невозможно вытолкать на помойку мировой истории.
Но сила России — не в ресурсах. Она — в миссии. Ресурсы — это лишь тело империи, а мессианство — её душа. Без души тело превращается в труп, который делят «купцы земные». Панарин настаивает: Россия жива, пока она — Катехон (Удерживающий), защитник веры, а не просто «бензоколонка».
Как писал Панарин:
«Те, кому действительно дано было воздвигать величественное здание российской государственности, мыслили не националистически, а мессиански: они были озабочены судьбами истинной православной веры, которую после гибели Византии некому было защищать в мире».
Россия побеждает не тогда, когда расширяет границы, а когда размыкает время, внося в него смыслы Вечности. Это и есть «прорыв в другое измерение».
Современный мир интерпретируется в апокалиптическом ключе — и архитекторами постмодерна, и вдумчивыми наблюдателями.
Александр Сергеевич подчёркивает:
«Христианское чувство истории отличается от привычного нам гегельяно-марксистского... Когда христиане наблюдают возвышение кичливой силы в истории, они твердо знают: Господь рано или поздно накажет ее за гордыню и развеет в прах ее мироустроительные и миропотрясательные замыслы».
Таким образом, «Последний рубеж» Панарина — это граница между теми, кто продает суверенитет за чечевичную похлебку комфорта, и теми, кто выбрал статус глобалистов времени. Тех, кто хранит в «подполье» своей совести верность «невидимой Церкви» и ждет часа, когда кичливая сила Вавилона обратится в пыль под дыханием Вечности.
Вертикальный человек
Панарин рисует образ Человека, который может противостоять хаосу:
«"Вертикальный" человек Православия свое отличие от "горизонтального" западного человека демонстрирует не только на конфессиональном уровне – в особенностях своей веры, но и на уровне всех земных практик».
Вертикальный человек — это не тот, кто ушёл в монастырь. Это тот, кто живёт в мире, но не от мира. Кто в семье, в труде, в слове, в творчестве сохраняет вертикаль: напряжение между земным и небесным.
Панарин пишет о «законе сохранения духовной энергии»:
«Если энергия отпора всесильному "империализму греховного" не находит своего временного выражения в эмпирических формах альтернативного социального действия, то из этого вовсе не следует, что она вообще исчезла... Это означает, что она накапливается в каком-то таинственном пространстве "четвертого измерения" и явит себя испепеляющей апокалиптической вспышкой».
В заключительной, девятой части мы подведем итог нашему циклу: какой проект будущего предлагает Александр Панарин тем, кто решился остаться Человеком в эпоху наступающего Хаоса?
Продолжение следует.
