Есть расхожее мнение, что жертва нужна не Богу, а человеку. Однако в Ветхом Завете именно Бог устанавливает, детально расписывает, повелевает приносить Ему жертвы. Это подробно зафиксировано в книге Левит и других книгах Библии.
Историк Иосиф Флавий («Иудейская война», книга 6, глава 9, параграф 3) рассказывает случай о том, как Цестий попросил первосвященника определить количество агнцев, приносимых в жертву в Иерусалиме на Пасху в 70 года н. э., для того чтобы убедить императора Нерона в значимости иудеев и Иерусалима для Римской империи. Так вот, было насчитано 256.500 жертвенных агнцев. При этом учитывалось, что по закону к каждой жертве должно было быть не менее 10 человек (поскольку по закону нельзя было праздновать индивидуально), а часто группы собирались и по 20 человек. На основании этих данных предполагалось, что в Иерусалиме на тот момент находилось около 2 750 000 человек. Для человека того времени вопрос «Зачем жертва?» не был философским. Жертва была матрицей, которой дышала религиозная жизнь.
Как известно, жертвоприношение (Богу, богам, духам и т.д.) как сакральная практика возникло задолго до Синайского Откровения и было распространено практически во всех древних культурах. Религиоведение, археология, антропология, культурология и история подтверждают: жертвоприношение — универсальный язык древнего человека для общения с запредельным. «Ты мне — я Тебе». Жертва была рациональной стратегией выживания в мире, который воспринимался как поле борьбы незримых, могущественных сил. По мнению Мирчи Элиаде, жертвоприношение играло роль ритуала, который позволял «освятить» мир, сделать его «своим». Далее. Жертва — это ещё и механизм сброса коллективного насилия. Без ритуала общество разорвало бы само себя от внутренней агрессии. Жертва («козел отпущения») принимает на себя удар, чтобы остальные могли жить в мире.
Но есть ещё один аспект, который мне представляется очень интересным. В «Эпосе о Гильгамеше» (таблица XI) рассказывается о том, что когда Утнапишти (аналог библейского Ноя) приносит жертву богам после своего спасения, то они, почуяв запах, слетаются на жертву «как мухи». (В древних культурах Ближнего Востока, Египта, Древней Греции, Рима, Индии, Китая обоняние считалось одним из важнейших способов взаимодействия с сакральным).
Вот этот фрагмент:
«Боги почуяли запах,
Боги, как мухи, собрались к приносящему жертву».
Жертва Утнапишти состояла из благовоний, тростника, кедра и других ароматических веществ. В древних представлениях запах благовоний и сжигаемого мяса считался пищей богов. Что ещё интересно? Запах жертвы не просто «кормит» богов, но и меняет их настроение: после неё Энлиль смягчается и дарует бессмертие Утнапишти.
Какие выводы можно сделать из буквального прочтения этого фрагмента (а древний человек Ближнего Востока именно так и воспринимал этот текст)? Без жертвы боги «голодны», с жертвой — удовлетворены. Образ мух, слетающихся на запах, подчёркивает инстинктивность реакции богов: они не размышляют, а реагируют на аромат. Запах жертвы успокаивает их гнев (как в случае с Энлилем), умилостивляет, меняет настроение. Жертва — способ привлечь внимание богов, установить контакт. Без неё они могут не заметить человека. Жертва восстанавливает нарушенный порядок и символизирует о возобновлении жизни и отношений между людьми и богами. Без жертв боги ослабевают, а мир приходит в упадок.
В месопотамской теологии цель «созданного человека — трудиться на благо богов: обрабатывать землю, пасти скот, собирать плоды, кормить богов жертвоприношениями». Если люди перестанут приносить жертвы, боги ослабеют, космический порядок рухнет, мир вернётся в хаос. С другой стороны, если человек исчезнет, боги умрут от голода. В этом смысле, боги уязвимы. В этой системе жертва — это про власть человека над богами. Тот, кто кормит, в определенном смысле контролирует того, кто ест. Если у меня есть «правильный рецепт» воскурения, то я гарантированно управляю настроением бога. Это магия, механика, но не этика.
Как известно, после своего спасения Ной принёс Богу жертву всесожжения. Он взял «из всякого скота чистого и из всех птиц чистых» и принес Богу жертву. Это первое библейское упоминание о жертвоприношении животных всесожжением. И там тоже Бог «обонял приятное благоухание». «Приятное благоухание» (на иврите реах нихоах) буквально означает «запах покоя» или «запах, приносящий удовлетворение». После этого Бог и заключил с Ноем Завет, пообещав больше не уничтожать землю водой.
Что интересно? Первая жертва Утнапишти состояла из благовоний, тростника, кедра и других ароматических веществ. То есть, она была бескровной. Формально — это похоже на ароматный ладан, которым кадят священники в храмах, что символизирует вознесение молитв к Богу («как аромат благоухания духовного»). «Да направится молитва моя, как фимиам, пред лице Твое, воздеяние рук моих — как жертва вечерняя» (Пс. 140:2). «Дым каждения Тебе приносим, Христе Боже наш… ниспосли нам благодать Пресвятого Твоего Духа». Ключевую роль играет ароматный дым как форма жертвы. Это жертва бескровная. Жертва становится молитвой, а молитва — жертвой. Это не транзакция «Ты мне — я Тебе». Жертва — не «корм», а язык общения.
В Откровении этот образ достигает космического масштаба:
«И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу; и дано было ему множество фимиама, чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом. И вознесся дым фимиама с молитвами святых от руки Ангела пред Бога» (Откр. 8:3-4).
В Св. Писании идея «голодного Бога» отсутствует. «Не приму тельца из дома твоего, ни козлов из дворов твоих; ибо Мои все звери в лесу, и скот на тысяче гор… Если бы Я взалкал, то не сказал бы тебе; ибо Моя вселенная и всё, что наполняет её» (Пс. 49:8–13). Текст недвусмысленно отрицает нужду Бога в жертвах.
В Ветхом Завете Бог повелел Моисею составить особое благовонное вещество и воскурять его перед ковчегом в скинии собрания.
«Возьми благовонных веществ: стакти, ониха, халвана и чистого ливана — всё поровну... и сделай из них курительный состав... и истолки мелко... и полагай его пред [ковчегом]... Это да будет у вас святыня великая» (Исх. 30:34–36)
И сразу — строгий запрет:
«Не делайте себе подобного... для курения: святыня да будет это у вас для Господа» (Исх. 30:37–38).
В хлебных жертвах (минха) ладан (ивр. левона/ливан) был обязательным компонентом (Лев. 2:1–2). Он символизировал молитву (Пс. 140:2), как и в христианстве. Вообще, ладан сопровождал важнейшие ритуалы: посвящение священников, служение в День Искупления. Ладан — это не просто «аромат», это богословский код, который связывает Ветхий и Новый Заветы в живую ткань смысла. Ладан был одним из даров и волхвов (Мф. 2:11).
Будем честны. В Ветхом Завете ладан почти никогда не шел вместо крови в ключевых обрядах искупления греха, он шел вместе с ней или как её завершение. Ладан — это «голос» жертвы, а кровь — это её «цена».
Жертва Христа
В христианском вероучении Иисус Христос — это реальная жертва Богу, принесённая на Кресте. Это не аллегория или символизм, а историческое и онтологическое событие, имеющее конкретные богословские характеристики. «Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное» (Еф. 5:2). Жертва Христа названа «благоуханием приятным» — прямая отсылка к ветхозаветным жертвам (Лев. 1–7). Правда теперь это не животное или фимиам, а Сын Божий.
Далее, «Пасха наша, Христос, заклан за нас» (1 Кор. 5:7). Апостол Павел прямо называет Христа Пасхальным Агнцем, чья жертва заменяет ветхозаветного агнца. «Вот Агнец Божий, Который берёт на Себя грех мира» (Ин. 1:29). Причем жертва Христа — действие совершающееся в единосущие Святой Троицы — не как саморефлексия, а как проявление любви внутри Троицы, направленное на спасение мира. «Никто не отнимает [жизнь] у Меня, но Я Сам отдаю её» (Ин. 10:18). Мудрость христианская говорит: человеку нужно было увидеть, что Бог готов пойти ради него до конца — даже в смерть. И ещё, подлинное добро в падшем мире не может привести никуда, кроме Голгофы, но отныне всякий восходящий на нее видит, что он там не один.
В ходе литургии, в частности в части проскомидии, священник совершает ряд действий с просфорой, которые символизируют ключевые события жизни и искупительной жертвы Иисуса Христа. Особое значение имеет использование копия — обоюдоострого ножа, который символизирует копьё римского воина, пробившего бок распятого Христа (Ин. 19:34). После прокалывания Агнец крестообразно надрезается с нижней стороны со словами: «Жрется (приносится в жертву) Агнец Божий, вземляй (взявший на Себя) грех мира, за мирский живот (жизнь) и спасение».
Что очень важно? Евхаристия не повторяет Крестную жертву Христа (жертва Христа была принесена единожды и навсегда (Евр. 9:26–28; 10:10–12)), а актуализирует её — делает реально присутствующей в настоящем моменте. В ходе литургии происходит не механическое воспроизведение, а таинственное соединение времени и вечности. Греческое слово ἀνάμνησις (анамнесис) в библейском контексте означает не просто «вспомнить», а сделать событие присутствующим. В Септуагинте этим словом передаётся еврейское זִכָּרוֹן (зиккарон) — «память-действие». Когда Писание говорит, что Бог «вспоминает» завет (Быт. 9:15; Исх. 2:24), это не означает, что Он «вспоминает забытое». Это означает: Бог начинает действовать на основании обещания. «И вспомнил Бог о завете Своем... и призрел Бог сынов Израилевых» (Исх. 2:24-25).
Так и в Евхаристии: когда Церковь произносит «Сие творите в Моё воспоминание», это не психологическое воспоминание. Это призывание реальности. Мы не «вспоминаем» Христа — мы входим в Его Жертву, которая в Божественной вечности не «прошла», а пребывает. Архим. Киприан (Керн) пишет: «В анамнезисе Христовых Страданий творится само действие Страстей Господних».
Если анамнесис — это наше восхождение к Жертве Христа, то эпиклесис — это нисхождение Духа, Который делает хлеб и вино Телом и Кровью. Дух не «повторяет» Жертву, но делает её реально присутствующей для нас. Это момент, когда вечность окончательно «прошивает» наше время.
Как красноречиво выразилась Мирра Ивановна Лот-Бородина, «на Трапезе Господней наше бренное существо реально-конкретно соединяется с обоженной человеческой природой Спасителя, и так экзистенциально подтверждается тот «обмен природ», который лежит краеугольным камнем в основе святоотеческого учения о теозисе (theosis); учения абсолютно ортодоксального, не имеющего само собой ничего общего с обожествлением твари. <...> Если в Своем воплощении Сын обожил виртуально нашу природу как таковую, то в Евхаристии Он действенно обоживает индивидуального человека, живую личность в излиянии Своей Любви, Любви раз навсегда засвидетельствованной Им в единичном жертвенном акте Распятия и которая непрерывно, до скончания века сего, сообщается нам в Крови евхаристической Чаши... Тот кто достойно, т. е. с верой в совершенное чудо «преложения» и с благоговейной любовью вкушает Тело и Кровь Господни, тем самым вступает в кровное родство с Ним и чрез то сам обоживается. Отцы называют такое сущностное соединение со-рождением (suggеneia); ибо в нем тварная перстная природа человека, приобщаясь к обоженной человеческой природе воплощенного Сына, как бы становится частицей Его собственной плоти. Причащающийся действительно живой член единого Тела Христова в таинстве Койнонии».
В данном контексте Мирра Ивановна под койнонией (восходящему к корню κοινός — «общий», «совместный») подразумевает таинственное соединение человека с Богом через Евхаристию. Жертва Христа не просто вспоминается, а становится действенной в настоящем времени.
Подводя итог, мы видим, что жертва в библейском понимании — это не транзакция, не попытка «задобрить» или «откупиться». Это универсальный язык, на котором Бог заговорил с человечеством на его собственном, тогда еще суровом и плотском уровне. Начав с запаха мяса и дыма, понятных древнему человеку, Бог постепенно очищал этот язык, переводя его из регистра физиологии в регистр духа.
Океан крови ветхозаветных агнцев был не прихотью Творца, а наглядной иллюстрацией той пропасти, которую человеку предстояло преодолеть. И в центре этого — Крест, где Жертва и Тот, Кто её принимает, становятся Одним. Жертва нужна была не Богу, чтобы «поесть», а человеку — чтобы научиться любить и, в конечном итоге, через Евхаристию стать сопричастным божественной Жизни.
Да, Христос упразднил нужду в жертвенной крови (разрушение Иерусалимского Храма — физический «стоп-кран» от Промысла: Больше никакой крови животных, точка!), но не отменил свободу человека хотеть её проливать!
