За кулисами стихосложения (любознательным пиитам о технических ЭКСПЕРИМЕНТАХ с образом «лирического героя»)

В творчестве каждого литератора, сочинителя, поэта бывают периоды технических поисков и экспериментов. У разных авторов они происходят в разное время. То в начале творческого пути, то с появлением профессионального и жизненного опыта. А то и многократно на протяжении всей творческой жизни.
Иногда результаты «пиитического экспериментирования» всего лишь «ложатся в стол». А иногда расширяют горизонты авторских возможностей, позволяя прыгать сочинителю «выше своей головы». 

Содержание авторских поисков и экспериментов всегда связаны с освоением того или иного технического ракурса стихосложения. Чаще авторов занимают новые рубежи в использовании ритмики, разнообразия рифм, выразительности аллитераций, неожиданности композиционных приёмов процесса повествования (по научному - нарративного дискурса).  
До экспериментов же с самим «образом повествователя» дело обычно не доходит. Хотя многие из наших классиков и авангардистов – что Пушкин, что Хармс – в разные периоды своей творческой жизни уделяли подобным экспериментам достаточно пристальное внимание.   

По мысли Гегеля, «одного из величайших теоретиков искусств» (Кожинов В.В. см. главу первую «Зачем нужен стих» Части второй «Что такое стих» в его книге «Как пишут стихи», М., 1970.), свидетельством зарождения поэзии является приводимое Геродотом двустишие, которое было выбито на камне у места неравного сражения греков с персами:   

• Путник, в Спарту пришедши, о нас возвести ты народу
  Что, исполняя приказ, здесь мы костьми полегли       

Гегель подчеркивал, что содержание надписи не является информацией в обычном смысле этого слова, так как о подвиге 300 спартанцев в Фермопильском ущелье было известно всем и каждому в Греции. И цель надписи была вовсе не в том, чтобы напомнить о совершившемся. По Гегелю смысл двустишия в его поэтической самоценности.
Но если для Гегеля эта самоценность была очевидной, то современный читатель может с ним не согласиться, если он никакой особой ценности не видит. Не Гёте, справедливо заметил: «Что труднее всего на свете? – Видеть своими глазами то, что лежит перед ними» (цит. по Э.В.Ильенкову)  

Художественные ценности относятся к разряду тех, которые не все и(или) не сразу различаются современными читателями. На помощь им может прийти герменевтика – наука об искусстве понимания, толкования, интерпретации.
Один из первых шагов в направлении к пониманию «рядовым читателем» художественности литературного текста является БУКВАЛЬНОСТЬ восприятия. То есть, если мы смотрим в книгу, а видим фигу, необходимо поскорее забыть о переносных значениях, которым нас учили начиная с начальной школы. И отнестись к восприятию текста как можно ДОСЛОВНО.      

Путник – ясно, что это тот, кто ходит, бродит, странствует (в этой роли легко представить и себя), и кто, вероятно, вполне сможет посетить Спарту.  
О нас возвести – опять всё ясно; то есть расскажи о том, что приказ мы их выполнили.  
Здесь мы костьми полегли – стоп! А кто же тогда путника (или меня) посылает?! Раз они ВСЕ полегли! Они же не могут разговаривать! Да и разве они могут обращаться к путнику все одновременно? И даже если это один от лица всех своих товарищей?..
И тут равнодушие (которое в герменевтике считается главной причиной непонимания) начинает уходить у меня из под ног. И забыв, о роли читателя, я начинаю погружаться в клубок ассоциаций, домыслов, каких-то собственных представлений.  
Голоса из-под земли – внезапно возникает новая реальность (может быть не голоса, а неизвестно кем или как высеченное послание мертвых?!). Царапаются нервы, «шевелятся волосы на голове». Скупая слеза перехватывает дыхание…
Возникает КАТАРСИС…
И всё потому, что мы докопались до «образа рассказчика».  
Он сделал наше восприятие объёмным. И мы «своими глазами», умом, сердцем смогли в двустишии-эпитафии почувствовать  поэтическую самоценность, о восприятии которой хлопотал аж сам Гегель.   

Если в эпосе рассказываются и(или) излагаются внешние события, то лирика (которая в Греции появилась в VII веке до нашей эры) построена не на рассказывании о чём-то, а на воспроизведении  мыслей, чувств и настроений, вызванных в человеке внешним миром.  
Образ повествователя в поэзии обычно именуется «лирическим героем». Который всегда обозначатся местоимением первого лица.  
В результате «Я» – герой лирического произведения – выступает как вполне самостоятельное лицо. Духовно близкое как сочинителю, так и читателю.   

Однако не стоит думать, будто «Я» рассказчика может принадлежать только автору произведения (которого Пушкин называл сочинителем). Если сам Гегель появление поэзии связывал не с изобретением РИФМЫ или РИТМА, а с авангардными поисками новых приёмов повествования (то есть, когда рассказ ведётся не от лица сочинителя, а кого–то другого, например, погибших героев!), то разумеется, поэты, всех мастей и рангов, на подобные эксперименты (хотя бы эпизодически), не могли не обращать своего пристального внимания.
И действительно, примеров – хоть отбавляй. Хотя выдающихся находок – достаточно мало.  

В XIX веке следы подобных экспериментов легко можно обнаружить у Пушкина, который в «Евгении Онегине» язвительно замечает: 

• Как будто нам уж невозможно
  Писать поэмы о другом,  
  Как только о себе самом. [ I гл., LVI ]  

Дело в том, что он действительно задумал для своего «романа в стихах» особый образ рассказчика. И даже заказал иллюстрацию, где Онегин беседовал с рассказчиком, стоявшим спиной к «зрителям», что подчёркивало интригу – не Пушкин, а кто?
Но иллюстрация, вышедшая в исполнении художника А. Нотбека, разочаровала поэта. Художник вопреки заказу поэта а) развернул собеседника и б) придал его лику черты самого Пушкина (см. Букатов В.М. «Тайнопись бессмыслиц в поэзии Пушкина», М.,1999, стр. 89-91.)    

Поэт, увидев иллюстрацию, опубликованную в «Невском альманахе», был в ярости...  
Но время лечит. А работа над романом была столь долгой, что взгляды Пушкина изменялись не один раз. Вот и период экспериментальных замыслов с «образом повествователя» был завершён.  
И сочинитель увлёкся уже другими – стилистическими – экспериментами, осваивая характерные черты то народной поэзии, то летописных сводов, то Библии и Корана, то стихотворные стили отечественных литераторов: Тредиаковского, Ломоносова, Державина, Хвостова, Жуковского, Вяземского.  
То стили авторов, попавших на Олимп мировой поэзии: Байрона, Шекспира, Беранже, Данте, Петрарки, Овидия, Горация и т.д.    

А через сто лет (без малого) авангардист Саша Чёрный в 1909 пишет стихотворную юмореску по поводу всё того же  обывательского отождествления образа «лирического героя» с образом «сочинителя»:  

• Когда поэт, описывая даму,
  Начнёт: "Я шла по улице. В бока впился корсет"–
  Здесь "Я" не понимай, конечно, прямо –
  Что, мол, под дамою скрывается поэт.
  Я истину тебе по-дружески открою:
  Поэт-мужчина. Даже с бородою.   

Но если сравнивать результат эксперимента в выборе и исполнении образа «лирического героя» в этих стихах с масштабом находки неизвестного древнегреческого поэта, то очевидно, что в двух строчках Фермопильской эпитафии приём гораздо круче. То есть неожиданнее, интереснее, глубже и логически безупречнее.   

Выдающийся философ Э.В. Ильенков (1924-1979) считал, что воображение художника можно измерить его способностью видеть вещи глазами другого человека (см. Ильенков Э.В. «К беседе об эстетическом воспитании», 1974). И часто таинственное «чувство красоты», которое всегда доставляло столько хлопот теоретической эстетике и философии, как раз и связано с логической точностью воплощения этого художественного ракурса в подробностях, деталях, составляющих частях и штрихах уточнений.  
Разгадка оказывается не там, где её обычно ищут.
Хотя уже Кант толковал чувство красоты как своеобразную согласованность деталей с неординарной целостного авторского замысла.    

Подведём промежуточный итог – следы авторских экспериментов с «лирическими героями» обнаруживаются что в Древней Греции, что в современной отечественной поэзии. Хотя бесспорные победы, удивительные находки и неожиданные обретения случаются не так уж часто.  
И к ним явно относится известнейшее стихотворение Марины Цветаевой «Идешь, на меня похожий…» (1913). Повествование в нём ведётся от лица усопшей(!?) Марины, которая из могилы обращается к незнакомому посетителю кладбища (!): 

• – И пусть тебя не смущает
  Мой голос из-под земли. 

В стихотворении гроздь деталей, точность и непротиворечивая согласованность которых образует кружевную конструкцию смысловой целостности, с потрясающей филигранностью соответствующей неординарному выбору «лирического героя» (и тем самым художественно раскрывающем его).
Повествователь предлагает прохожему прочитать высеченные на могильном камне своё имя и возраст. Но камень зарос куриной слепотой и маками. Поэтому ему придётся сначала сорвать их (в букет).

• Сорви себе стебель дикий
  И ягоду ему вслед, —
  Кладбищенской земляники
  Крупнее и слаще нет.   

Для удобства читателей привожу это стихотворение Цветаевой полностью.   

• 
  * * *
  Идёшь на меня похожий,
  Глаза устремляя вниз.
  Я их опускала — тоже!
  Прохожий, остановись!
  
  Прочти — слепоты куриной
  И маков нарвав букет —
  Что звали меня Мариной
  И сколько мне было лет.
  
  Не думай, что здесь — могила,
  Что я появлюсь, грозя…
  Я слишком сама любила
  Смеяться, когда нельзя!
  
  И кровь приливала к коже,
  И кудри мои вились…
  Я тоже была, прохожий!
  Прохожий, остановись!
  
  Я вечности не приемлю!
  Зачем меня погребли?
  Я так не хотела в землю
  С любимой моей земли!
  
  Сорви себе стебель дикий
  И ягоду ему вслед:
  Кладбищенской земляники
  Крупнее и слаще нет.
  
  Но только не стой угрюмо,
  Главу опустив на грудь.
  Легко обо мне подумай,
  Легко обо мне забудь.
  
  Как луч тебя освещает!
  Ты весь в золотой пыли…
  — И пусть тебя не смущает
  Мой голос из-под земли.    [Коктебель, 3 мая 1913]       

Представителем старшего поколения СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА был И.Ф.Анненский (1855-1909), тогда как творчество Цветаевой (1892-1941) принадлежало к младшему поколению этого направления в искусстве.  
Но практически все поэты, зачисляемые нами в ряды представителей «серебряного века», уделяли внимание техническим экспериментам с образом «лирического героя». Иногда эксперименты не доводились до своего логического завершения.  
Тогда промежуточные находки трансформировались в какие-то другие приёмы изложения.    

Чаще всего они становились материалом диалогов. Как это можно заметить в одном из самых популярных среди любителей поэзии «серебряного века» стихотворении Анненского 

• «Смычок и струны»
  
  Какой тяжёлый, тёмный бред!
  Как эти выси мутно-лунны!
  Касаться скрипки столько лет
  И не узнать при свете струны!
  
  Кому ж нас надо? Кто зажёг
  Два желтых лика, два унылых...
  И вдруг почувствовал смычок,
  Что кто-то взял, и кто-то слил их.
  
  "О, как давно! Сквозь эту тьму
  Скажи одно, ты та ли, та ли?"
  И струны ластились к нему,
  Звеня, но, ластясь, трепетали.
  
  "Не правда ль, больше никогда
  Мы не расстанемся? довольно..."
  И скрипка отвечала да,
  Но сердцу скрипки было больно.
  
  Смычок все понял, он затих,
  А в скрипке эхо все держалось...
  И было мукою для них,
  Что людям музыкой казалось.
  
  Но человек не погасил
  До утра свеч... И струны пели...
  Лишь солнце их нашло без сил
  На черном бархате постели.    

А вот в стихотворении «Я на дне» (оно менее известно широкой публике), свой технический эксперимент Анненский постарался довести до победного финала.  
«Лирическим героем» в стихотворении поэт делает упавший на дно старого фонтана кусок руки (!), обломившийся от мраморной Андромеды, установленной под ниспадающими струями водомёта.
Печальный обломок томим верой, нарушающей его постыло-покойные потёмки, что где-то наверху, в недосягаемой небесной вышине тоскует по нему над позеленевшей водой водоёма прекрасная Андромеда «с искалеченной белой рукой». [См. картину Джорджо Вазари «Персей и Андромеда».1570, Флоренция]

• «Я на дне»
  
  Я на дне, я печальный обломок,
  Надо мной зеленеет вода.
  Из тяжелых стеклянных потемок
  Нет путей никому, никуда...
  
  Помню небо, зигзаги полета,
  Белый мрамор, под ним водоем,
  Помню дым от струи водомета
  Весь изнизанный синим огнем...
  
  Если ж верить тем шепотам бреда,
  Что томят мой постылый покой,
  Там тоскует по мне Андромеда
  С искалеченной белой рукой.   

Фрагмент картины Джорджо Вазари «Персей и Андромеда»; 1570, Флоренция
[к стихотворению И.Ф. Анненского «Я на дне»] 

В завершении, немного о Голосе. Странствуя по его контенту, набрёл как-то на пост молодой поэтессы, где она разместила одно единственное стихотворение «Закольцованный в трубах». В тексте прилагательное и все глаголы были употреблены в «мужском роде». Но концы с концами не сходились. Согласованности деталей не наблюдалось. Целостности не возникало.  
Я послал реплику с вопросом, зачем ей потребовалась форма «мужского рода». В ответ получил смайлик :) и кокетливую отписку, что дескать, мне так захотелось – имею право.  
Тогда я решил ей поведать про технические экзерсисы с «лирическим героем» и у Саши Чёрного и у Марины Цветаевой. В результате её следующее послание оказался уже более деловым: «Для меня – сообщала поэтесса – это вода. Вода, которая отражает в себе человека. Человека обреченного и потерянного».  
Постарался объяснить «на пальцах», что логика деталей при таких «неординарных задумках» должна бы быть железной. Тогда будет надежда, что результат может получиться художественным. А не какой-нибудь банальной графоманией. С чем она поспешила согласиться.
И тут к «виртуальному диалогу» подключился новый участник. Он быстро сориентировался в нашем диалоге и удачно подкинул в него свою лепту. Дескать, у Петра Мамонова (Звуки Му) есть песня про кипяток «Бойлер».   

• Я подогретый, кипячённый.
  Я в трубе. Я теку.
  Всем довольный заключённый
  Из тюрьмы не хочу.
  Я заботливо измерен.
  Я цементом утеплён.
  Я по параметрам проверен.
  Меня в трубах миллион.   

Пример замечательный (спасибо, @cats!). Эксперимент с «лирическим героем» налицо. Осталось только порадоваться, что у Мамонова – как и следовало ожидать – с искусством и математической точностью всё в порядке!..
То есть эстафета технических экспериментов в выборе «лирического героя» не глохнет. Она благополучно продолжается.  
Сейчас тон задают тексты песенной лирики. И слава Богу. Значит, ЖИВ КУРИЛКА [кто не знает и(или) не понимает смыслового значения этого выражения – см. Википедию].  

Вячеслав @buk