@alek Тема не раскрыта. Почему вы делаете вид, что это нормально?
Есть старая поговорка: «В России две беды — дураки и дороги». Сегодня к ней можно добавить третью: «Москва — не Россия, но мы все договорились, что это так». Это не ошибка системы. Это — успешный результат её работы. Мы не делаем вид, что это нормально. Мы согласились считать это нормой, потому что альтернатива кажется страшнее и сложнее.
Условия пакта: Что Москва даёт нам всем (и за что мы её терпим)
Мы миримся с чудовищной концентрацией всего в одной точке, потому что для каждой группы это даёт иллюзию выгоды.
Для региональной власти: алиби для бездействия.
Москва — идеальный громоотвод. Любая местная проблема — от разбитой дороги до закрытой больницы — легко списывается на недостаточное финансирование из центра. Зачем что-то менять, если можно просто ждать указаний и траншей? Ответственность растворяется в бесконечной вертикали «наверх». Москва становится не просто столицей, а вселенским родителем, на которого можно свалить все грехи и невзгоды. Это выгодный договор: региональные элиты получают политическое прикрытие, а центр — лояльность и контроль.
Для амбициозного провинциала: лотерейный билет.
Для миллионов молодых людей из малых городов Москва — это единственная легализованная лотерея, где можно выиграть другую жизнь. Не потому что нет талантов дома, а потому что ставки там — копейки. Москва мифологизирована как «земля обетованная», где даже поражение (съёмная клетушка, работа на износ) считается более почётным, чем «тихая смерть» в родном городе. Мы соглашаемся с этим, потому что сама эта «лотерея» создаёт иллюзию социального лифта и справедливости. Лучше бороться за место в столичном аду, чем признать, что твой родной город обречён. Это мощнейший клапан для снижения социального давления в регионах.
Для москвича (особенно недавнего): статус как собственность.
Получив московскую прописку (а теперь — просто регистрацию), человек часто начинает защищать эту аномальную систему. Он уже приобрёл акцию в монополии. Его статус «жителя столицы» — это его социальный капитал, который мгновенно обесценится, если ресурсы начнут распределять равномерно. Поэтому любая критика перекоса воспринимается лично: «Вы хотите отнять у Москвы её заслуженное?». Это классический синдром «захлопнувшейся за собой двери».
Для федерального центра: система управления «из одной точки».
Концентрация всего в Москве — это не экономическая модель, это технология власти. Управлять страной, где есть 5-6 реально независимых центров силы, — сложно. Это требует диалога, компромиссов, сложных коалиций. Управлять страной, где есть одна «голова» и беспомощное «тело», — технически проще. Все решения, все финансовые потоки, все кадры проходят через один узел. Это неэффективно для развития, но идеально для контроля.
Почему мы не бунтуем? Психология заложника
Стокгольмский синдром в масштабах страны. Мы начинаем оправдывать своего «захватчика». «Москва кормит страну», «Если не Москва, то вообще всё развалится». Мы благодарны за крохи, которые иногда падают со стола.
Выученная беспомощность. Несколько поколений выросли с мыслью, что за пределами МКАД начинается «глубинка» — место для дач, охоты и ностальгии, но не для полноценной жизни. Мы перестали даже фантазировать об альтернативе.
Культ жертвенности. Это наша национальная травма. Страдать, терпеть, «нести свой крест» — это, как ни парадоксально, комфортная и привычная позиция. Признать, что мы согласились на эту несправедливую сделку, — значит взять на себя ответственность. А жертва ответственности не несёт.
Что будет, если сделать вид перестать?
Это самый страшный вопрос. Признание проблемы означает, что её придётся решать. А решение — децентрализация — это:
Битва с московскими лобби, которые никогда добровольно не отдадут контроль.
Невероятные инвестиции в десятки городов сразу.
Риск хаоса и ошибок на новом пути.
Необходимость учиться принимать решения на местах, без оглядки на «начальство».
Это титанический труд. И пока цена молчаливого согласия (исчезновение малых городов, стресс, выгорание миллионов) кажется нам меньше, чем цена этого труда, мы будем продолжать делать вид.
Мы делаем вид, что это нормально, потому что признать ненормальность — значит объявить войну единственной реальности, которую мы знаем. А на такую войну нужны силы, которых, кажется, уже ни у кого не осталось. Мы устали. И наша усталость — главный союзник этого перекоса. Мы не делаем вид. Мы просто спим. И во сне нам снится, что это и есть жизнь.
