Зачем нужна литература, которую не хотят покупать

Всем привет!

Обобщаю наш разговор с Ником, который, думаю, многим может показаться интересным. Его позиция следующая: писательство может быть либо ремеслом, либо творчеством. Ремесленник пишет то, за что люди готовы платить. Художник пишет то, что нравится ему самому, но тогда не должен жаловаться, если это не приносит денег. Главная задача литературы, как и искусства вообще, — развлекать. Если серьёзные книги интересны лишь небольшой группе читателей и не окупают своего издания, значит, пусть эта группа сама за них и платит. Почему остальные должны финансировать чужие культурные пристрастия?

Позиция вполне разумная. Миллионы людей смотрят на YouTube истории о честном отце-одиночке, которого замечает строгая, но добрая хозяйка компании, или об официантке, поставившей на место холодного миллионера и тем самым пробудившей в нём любовь и человечность. Люди получают удовольствие. Авторы получают просмотры и деньги. Все довольны.

Так зачем обществу оплачивать литературу, которую большинство читать не хочет?

Проблема начинается с незаметной подмены. Фразы «люди не хотят за это платить» и «это людям не нужно» звучат похоже, но означают разные вещи.

Рынок хорошо измеряет немедленное желание. Он показывает, что человек готов купить сегодня вечером. Но он гораздо хуже определяет отложенную ценность — то, что расширяет возможности человека, формирует его восприятие или становится необходимым лишь через много лет.

Сладкое обычно продаётся легче полезной пищи. Развлекательный ролик собирает больше просмотров, чем сложная лекция. Из этого можно сделать вывод, что сладкое приятнее, а ролик доступнее. Но нельзя заключить, что они важнее для человека и общества.

Более того, если единственным критерием искусства признать удовольствие потребителя, литература сама оказывается не особенно эффективным товаром. Короткие видео, компьютерные игры, порнография и другие формы стимуляции дают удовольствие быстрее и требуют меньше усилий. Зачем читать четыреста страниц, если нужную эмоцию можно получить за сорок секунд?

Следовательно, спор идёт не между высокой и массовой литературой, а является ли культура только поставщиком приятных переживаний?

Есть такой парадокс. Даже литература «мгновенного удовлетворения» не могла бы существовать без литературы более основательной.

Она пользуется уже созданным запасом сюжетов, характеров, конфликтов и способов повествования. История официантки, перевоспитавшей миллионера, не возникла из ничего. В ней соединены Золушка, любовь через социальную границу, укрощение гордеца и нравственное перерождение героя. Всё это было найдено, испытано и разработано литературой задолго до появления YouTube.

Коммерческая литература умеет перерабатывать накопленный материал. Но она редко создаёт новые способы видеть человека. Если оставить только произведения, которые окупаются немедленно, ничего страшного не случится завтра. Культурного запаса хватит надолго. Его можно десятилетиями упрощать, комбинировать и переупаковывать.

Однако постепенно формы начнут повторяться, характеры — уплощаться, а переживания — сводиться к нескольким надёжно работающим кнопкам. Система будет выглядеть успешной, потому что зрители продолжат нажимать на эти кнопки. Но жить она будет за счёт наследства, которое больше никто не пополняет.
Литература быстрого удовлетворения способна себя окупать. Но она не способна бесконечно обновлять собственные источники.

Так было всегда.
Вот пушкинская Татьяна:

Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли всё;
Она влюблялася в обманы
И Ричардсона и Руссо.

Ричардсон был одним из самых популярных писателей своего времени. Его романы давали читателям сильные и понятные эмоциональные переживания. Сегодня его почти никто не читает, кроме специалистов по истории литературы.

Парадокс состоит в том, что современный читатель вообще то узнает о Ричардсоне именно потому, что его читала Татьяна.

Массовый успех точно показывает, насколько хорошо автор попал во вкус своей эпохи. Но он почти ничего не говорит о том, останется ли произведение нужным после исчезновения этого вкуса. Популярная литература отражает желания современников. Но более сложная литература способна исследовать сами эти желания, понять их и превратить в нечто, переживающее эпоху.

Можно возразить, что Шекспир, Пушкин и другие классики давно превратились в искусственно поддерживаемое старьё. Их заставляют читать в школе, изучают в университетах, ставят в субсидируемых театрах. Без этой системы публика, возможно, выбрала бы что-нибудь более лёгкое и современное.

Отчасти это правда: сложную культуру действительно приходится передавать. Но поддержка традиции ещё не доказывает её ненужность.

Человек не рождается со вкусом к Шекспиру, классической музыке или серьёзной живописи — как не рождается со знанием математики. Чтобы понять, нужно ли тебе нечто сложное, сначала необходимо приобрести способность это воспринимать. Без знакомства, обучения и некоторого усилия выбора фактически не существует.

Если произведение считается ненужным только потому, что неподготовленный человек не выбирает его немедленно, ненужной становится почти вся сложная культура.

И тогда незачем воспитывать вкус. Люди вполне способны получать удовольствие без него.

Но вкус — это не умение наслаждаться более престижными вещами. Вкус расширяет диапазон того, что человек способен заметить, почувствовать и понять.

Невоспитанный вкус — это просто более узкий набор доступных реакций.

Большая часть населения действительно никогда особенно не интересовалась серьёзной литературой. В этом нет ни новизны, ни оскорбления. Пятнадцатилетняя Татьяна читала популярных авторов своего времени, как сегодняшний зритель смотрит истории о миллионере и официантке.

Но направление развития общества редко определялось простым подсчётом желаний большинства. Новые идеи, научные теории, технические решения и художественные формы обычно создаёт небольшое активное меньшинство. Большинство позднее усваивает результаты и начинает жить внутри созданного ими мира.

Это не означает, что существует каста высших людей, которой должно служить всё остальное население. Творческое меньшинство само опирается на общий язык, образование, инфраструктуру и труд миллионов. Здесь не иерархия человеческой ценности, а разделение функций. И, между нами, творческие люди очень часто бедствуют.

Массовый спрос показывает, чего большинство хочет сегодня. Но вектор развития задают люди, создающие то, потребность в чём большинство ещё не успело осознать.

Именно поэтому общество не может финансировать культуру исключительно по текущему спросу. Иначе оно будет проедать накопленный культурный запас.

Возможно, окончательная проверка этого спора ждёт человечество в будущем, до которого мы с Ником не доживём.

Представим, что искусственный интеллект и роботы выполняют почти всю необходимую работу. Человеку больше не нужно зарабатывать на хлеб, строить дома, водить грузовики, вести бухгалтерию и даже сочинять развлекательные истории.
ИИ сможет создавать персональную литературу мгновенного удовлетворения: именно с теми героями, поворотами и эмоциями, которые нравятся конкретному читателю. Человеку останется только получать удовольствие. И тогда выяснится, достаточно ли этого для человеческой жизни.

Вероятнее всего, главным бедствием такого общества станет не голод, а пустота. Удовольствие быстро обесценивается, если за ним нет усилия, открытия, ответственности, сопротивления материала или создания чего-то, чего прежде не существовало.

Культура тогда разделится окончательно. Одна её часть будет всё точнее стимулировать человека, не требуя от него ничего. Другая будет давать ему сложность, внутреннюю работу и возможность стать больше самого себя.

Думаю в мире без обязательного труда серьёзная литература может оказаться нужнее всего. Не для того, чтобы занять свободное время, а для того, чтобы человек не превратился в пассивного потребителя идеально подобранных удовольствий.
Возможно, после освобождения от труда главным человеческим трудом станет работа над самим собой.