Отрывок из романа "1984"
Мы отклонились от темы, – заметил он уже другим тоном. — Подлинная власть, власть, за которую мы должны сражаться день и ночь, это власть не над предметами, а над людьми. – Он смолк, а потом спросил, как учитель способного ученика:
– Уинстон, как человек утверждает свою власть над другими?
– Уинстон подумал. – Заставляя его страдать, – сказал он.
– Совершенно верно. Заставляя его страдать.
Послушания недостаточно. Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он исполняет вашу волю, а не свою собственную?
Власть состоит в том, чтобы причинять боль и унижать. В том, чтобы разорвать сознание людей на куски и составить снова в таком виде, в каком вам угодно.
Теперь вам понятно, какой мир мы создаём?
Он будет полной противоположностью тем глупым гедонистическим утопиям, которыми тешились прежние реформаторы.
Мир страха, предательства и мучений, мир топчущих и растоптанных, мир, который, совершенствуясь, будет становиться не менее, а более безжалостным; прогресс в нашем мире будет направлен к росту страданий.
Прежние цивилизации утверждали, что они основаны на любви и справедливости. Наша основана на ненависти. В нашем мире не будет иных чувств, кроме страха, гнева, торжества и самоуничижения. Всё остальные мы истребим. Всё.
Мы искореняем прежние способы мышления – пережитки дореволюционных времён. Мы разорвали связи между родителем и ребёнком, между мужчиной и женщиной, между одним человеком и другим.
Никто уже не доверяет ни жене, ни ребёнку, ни другу. А скоро и жён и друзей не будет.
Новорождённых мы заберём у матери, как забираем яйца из-под несушки.
Половое влечение вытравим.
Размножение станет ежегодной формальностью, как возобновление продовольственной карточки.
Оргазм мы сведём на нет. Наши неврологи уже ищут средства.
Не будет иной верности, кроме партийной верности.
Не будет иной любви, кроме любви к Старшему Брату.
Не будет иного смеха, кроме победного смеха над поверженным врагом.
Не будет искусства, литературы, науки.
Когда мы станем всесильными, мы обойдёмся без науки.
Не будет различия между уродливым и прекрасным.
Исчезнет любознательность, жизнь не будет искать себе применения.
С разнообразием удовольствий мы покончим.
Но всегда – запомните, Уинстон, – всегда будет опьянение властью, и чем дальше, тем сильнее, тем острее.
Всегда, каждый миг, будет пронзительная радость победы, наслаждение оттого, что наступил на беспомощного врага.
Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно.
Он умолк, словно ожидая, что ответит Уинстон. Уинстону опять захотелось зарыться в койку. Он ничего не мог сказать. Сердце у него стыло. О’Брайен продолжал:
– И помните, что это – навечно. Лицо для растаптывания всегда найдётся.
Всегда найдётся еретик, враг общества, для того чтобы его снова и снова побеждали и унижали.
Всё, что вы перенесли с тех пор, как попали к нам в руки, – всё это будет продолжаться, только хуже.
Никогда не прекратятся шпионство, предательства, аресты, пытки, казни, исчезновения. Это будет мир террора – в такой же степени, как мир торжества.
Чем могущественнее будет партия, тем она будет нетерпимее; чем слабее сопротивление, тем суровее деспотизм.
Голдстейн и его ереси будут жить вечно. Каждый день, каждую минуту их будут громить, позорить, высмеивать, оплевывать – а они сохранятся. Эта драма, которую я с вами разыгрывал семь лет, будет разыгрываться снова и снова, и с каждым поколением – все изощрённее.
У нас всегда найдётся еретик – и будет здесь кричать от боли, сломленный и жалкий, а в конце, спасшись от себя, раскаявшись до глубины души, сам прижмётся к нашим ногам. Вот какой мир мы построим, Уинстон.
От победы к победе, за триумфом триумф и новый триумф: щекотать, щекотать, щекотать нерв власти. Вижу, вам становится понятно, какой это будет мир. Но в конце концов вы не просто поймёте. Вы примете его, будете его приветствовать, станете его частью.
Уинстон немного опомнился и без убеждённости возразил: – Вам не удастся.
– Что вы хотите сказать?
– Вы не сможете создать такой мир, какой описали. Это мечтание. Это невозможно.
– Почему?
– Невозможно построить цивилизацию на страхе, ненависти и жестокости. Она не устоит.
– Почему?
– Она нежизнеспособна. Она рассыплется. Она кончит самоубийством.
– Чепуха. Вы внушили себе, что ненависть изнурительнее любви. Да почему же? А если и так – какая разница?
Положим, мы решили, что будем быстрее изнашиваться. Положим, увеличили темп человеческой жизни так, что к тридцати годам наступает маразм. И что же от этого изменится? Неужели вам непонятно, что смерть индивида – это не смерть? Партия бессмертна.
Как всегда, его голос поверг Уинстона в состояние беспомощности. Кроме того, Уинстон боялся, что, если продолжать спор, О’Брайен снова возьмётся за рычаг. Но смолчать он не мог.
Бессильно, не находя доводов – единственным подкреплением был немой ужас, который вызывали у него речи О’Брайена, – он возобновил атаку:
– Не знаю… всё равно. Вас ждёт крах. Что-то вас победит. Жизнь победит.
– Жизнью мы управляем, Уинстон, на всех уровнях. Вы воображаете, будто существует нечто, называющееся человеческой натурой, и она возмутится тем, что мы творим, – восстанет.
Но человеческую натуру создаём мы. Люди бесконечно податливы. А может быть, вы вернулись к своей прежней идее, что восстанут и свергнут нас пролетарии или рабы? Выбросьте это из головы. Они беспомощны, как скот.
Человечество – это партия. Остальные – вне – ничего не значат.
– Всё равно. В конце концов они вас победят. Рано или поздно поймут, кто вы есть, и разорвут вас в клочья.
– Вы уже видите какие-нибудь признаки? Или какое-нибудь основание для такого прогноза?
– Нет. Я просто верю. Я знаю, что вас ждёт крах. Есть что-то во вселенной, не знаю… какой-то дух, какой-то принцип, и вам его не одолеть,
