484 год до нашей эры. Человек в Вавилоне собирает вещи и уезжает навсегда.
Важные документы он берёт с собой. Остальное — почти две тысячи глиняных табличек, шершавых и тяжёлых, — раскладывает по горшкам и оставляет в доме. Отбраковку. То, что не жалко.
До нас дошли горшки.
Зовут его Нидинти-Бел, «Подарок Бела». Он пятое поколение семьи Эгиби — той самой, что полтора века держалась в самых богатых людях Вавилона. И всё, что мы про этот клан знаем, мы вычитали из его корзины для ненужного.
Сейчас кто-то скажет: Эгиби — это же те, из «Самого богатого человека Вавилона». Нет. Книжка Клейсона написана в двадцатые годы прошлого века и учит откладывать десятую часть дохода, Вавилон там для декорации. Я, впрочем, года три пересказывал знакомым обратное. Знакомые кивали. Не проверил никто, включая меня.
А разбогатели Эгиби на стройке.
При Набопаласаре и Навуходоносоре II — это 626–562 годы до нашей эры — Вавилон сбросил ассирийцев и принялся строить. Стройке нужны руки, рукам нужна еда, а еда росла в деревне, за много переходов от городских ворот.
Коренные жители, естественно, ворчали. Про то, что город не резиновый, поворчать не выходило: резину откроют через две с половиной тысячи лет. Ворчали, что при Хаммурапи публика была поприличнее.
Первый Эгиби, которого мы знаем по имени, — Шулайя. Он вписался в предприятие harrānu (слово значит «дорога», но речь не про дороги): один даёт деньги, второй — ноги, связи и нервы.
Шулайя находил инвестора, закупал в деревне продовольствие, вёз в столицу, договаривался с фермерами, со складами, со сборщиками налогов и с городской администрацией. После продажи забирал половину выручки. Догадываетесь, что оказалось ценнее денег?
Знакомства. Пока Шулайя бегал по складам, он перезнакомился с верхушкой города — и передал их сыну.
Сын, Набу-аххе-иддин, выучился на писца и стал одним из вавилонских судей. Должность почётная, для городской элиты; торговцев туда обычно не пускали.
Судебные таблички из архива читаются буднично. Совет из трёх-восьми человек разбирал долги, споры за межу и подбитые глаза. Если доходило до убийства или государственной измены, на заседание приходил градоначальник, а случалось, и царь.
Истории в привычном смысле в этом архиве почти нет. Ни походов, ни храмовых гимнов, ни царских речей. Расписки, аренда, купчие на дома, имена свидетелей, даты — сухая контора длиной в полтора века.
Теперь мой любимый эпизод.
Набу-аххе-иддину доверили вести финансы хозяйства, которое принадлежало зятю Навуходоносора — Нергал-шар-уцуру. Обычные земли, обычная бухгалтерия, обычный клиент. Через несколько лет клиент сместил сына Навуходоносора и сел на трон.
Вы бы поставили на зятя? Я — вряд ли.
Царские земли потом меняли владельцев: после Нергал-шар-уцура их получил сын Набонида Бель-шар-уцур, потом сын персидского царя Кира — Камбис. Управляли ими всё те же Эгиби.
Третье поколение, Итти-Мардук-балату, застало персов и регулярно моталось в Сузы в составе делегации вавилонских дельцов. Половина семейных дел висела на отношениях с царской администрацией, и ездить приходилось самому.
Смотрите, что получается. Три смены династии, потом чужое завоевание — а семья только прибавляет. К четвёртому поколению у Мардук-нацир-апли шестнадцать домов в Вавилоне и Борсиппе, сотня рабов и десятки гектаров земли.
И всё это мы читаем по табличкам, которые сочли ненужными.
Вот тут внимание. Архив уцелел не потому, что его берегли. Перед отъездом Нидинти-Бел устроил ревизию: разложил полтора века семейной глины на важное и лишнее. Важное забрал. Лишнее уложил в горшки и накрыл крышками — сухой стук, и всё. Глина пролежала в них две с половиной тысячи лет.
Уезжал он не по своей воле: в 484 году Ксеркс подавил вавилонское восстание, и старым семьям стало спокойнее исчезнуть.
А того, что Нидинти-Бел счёл важным, не нашли до сих пор. Ни одной таблички. Ни строчки.
Мне нравится, что историки в этом месте не досочиняют. Разводят руками и говорят прямо: что он увёз, мы не знаем и, скорее всего, не узнаем. Честное «не знаем» тут стоит дороже красивой версии — версию бы сочинили за вечер.
В архив попадает не то, что берегли, а то, что бросили.
Горшки выкопали больше века назад, таблички разошлись по музейным собраниям, и переводят их до сих пор.
Кто кому был должен, чья межа, кто с кем делил наследство, почём в тот год шёл ячмень. Полтора века живой жизни дошли до нас по одной причине. Одному человеку было лень тащить лишнюю глину.
А горшки стоят целые. Обожжённая глина, крышки на месте, внутри чужая бухгалтерия. Самые богатые люди Вавилона оставили после себя посуду.
Я, честно говоря, свой горшок собрал бы неправильно (в ящике стола у меня лежат гарантийник на чайник и открытка за 2011 год). Поэтому спрошу вас: дали бы вам один такой горшок и час на сборы — что положите, документы, письма или фотографии? Хватит одного слова. Наберётся десяток ответов — разберу отдельно, что уцелело от других вавилонских семей, там истории покруче.
