"Дети! последнее время. И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаем из того, что последнее время. Они вышли от нас, но не были наши… Впрочем, вы имеете помазание от Святого и знаете все" (1Ин. 2:18–20).
картинка с Шедеврум
Представляет ли сегодня современное христианство ту древнюю апостольскую веру, о которой мы читаем в авторитетных книгах?
Не размыта ли древняя сущность веры поздней традицией, культурой и ритуальной практикой многочисленных христианских деноминаций и конфессий?
Насколько разнообразные культурные и национальные особенности мешают единству христианского мира?
Насколько принцип «свой–чужой» разъел общехристианский дом?
Насколько институализированное христианство — как бюрократическая организация — выражает иррациональный и сверхрациональный дух Свободы и Любви?
Какие вопросы сегодня важнее — те, что определяют повестку богословских и межхристианских диалогов: те, что разделяют, или те, что объединяют?
Способно ли христианство сегодня:
— выстроить конструктивный диалог и эффективную апологетику с атеистами, скептиками, агностиками, нигилистами;
— и одновременно воссоединить разрозненные конфессии в единый кулак?
Есть ли у христианства силы, способные не только указывать путь ищущим, но и приводить к искомой цели?
Способны ли вожди христианства противостоять «лицом к лицу» обезверившемуся миру — или только прятаться за спинами паствы?
Способны ли современные «князья Церкви» печаловаться за народы — и проливать собственную кровь?
Кто или что представляет Единое христианство в стремительно глобализирующемся мире — мире аморфности, размытости, плавильного котла культур, антропоцентрического гуманизма, либерализма, плюрализма, толерантности и релятивизма?
Наука. Технология. Человек.
Может ли христианство говорить на языке науки, не теряя своей трансцендентной глубины?
Как отвечать на вызовы эволюционной биологии, космологии и нейронаук — не скатываясь ни в архаичный фундаментализм, ни в модный редукционизм?
Способно ли богословие переосмыслить понятия «души», «личности» и «образа Божия» в свете генетики и искусственного интеллекта?
Что значит быть «человеком по образу Божию» в эпоху CRISPR, нейроимплантов и цифровых двойников?
Допустимо ли «улучшение» человека через технологии? Где проходит граница между исцелением и заменой тварного естества?
Может ли христианство предложить этическую альтернативу технократическому утилитаризму, который сводит человека к набору функций?
Если ИИ начнёт имитировать сострадание, молитву или даже «духовное руководство» — где будет присутствовать Дух Святой?
Может ли машина быть «сосудом благодати»? Или любая попытка передать духовное наставничество алгоритму — уже форма отступничества?
Как реагировать на идею «бессмертия через загрузку сознания»? Не есть ли это новая форма гностического спасения — побег от тела, от Креста, от Воскресения плоти?
Если трансгуманисты обещают победу над смертью через технологию, а христиане — через Воскресение, то чья надежда более человечна?
Не становится ли христианство маргинальным, если оно отказывается участвовать в «проекте будущего», предлагая вместо него абстрактные «небеса»?
Как не допустить, чтобы Воскресение превратилось в метафору, а Крест — в символическое украшение? Разве не это происходит уже сегодня?
Если человечество выйдет за пределы Земли — остаётся ли Христос Спасителем всей твари, включая возможные внеземные разумы?
Не превращается ли земное христианство в «локальную религию», если оно не может мыслить себя во вселенском масштабе?
Как совместить библейскую антропоцентричность с космическим взглядом на человека как на «пылинку в бесконечности»?
Другие религии. Природа. Цифра.
Можно ли признавать спасительную силу в других религиях — не предавая Евангелие?
Как строить мосты с исламом, буддизмом, индуизмом — не ради политкорректности, а ради любви к ближнему, который также ищет Бога?
Не превращается ли «диалог» в молчаливое согласие с релятивизмом, где все пути равны, а Христос — лишь один из учителей?
Является ли экологический кризис богословской проблемой? Не есть ли разрушение природы — форма кощунства против Творца?
Может ли христианство предложить не просто «этику бережного отношения», а космическую литургию, в которой человек — не хозяин, а первосвященник тварного мира?
Что происходит с христианским пониманием тела в мире, где общение — виртуально, идентичность — аватар, а община — онлайн-чат?
Может ли быть Церковь без физического собрания, без Причастия, без запаха ладана и тепла рук брата?
Не становится ли «онлайн-богослужение» удобной заменой реального жертвенного участия?
Может ли Церковь быть «государственно-патриотической» — и при этом оставаться вселенской?
Не превратилось ли христианство в идеологический ресурс для государств?
Раскол. Истина. Кто прав?
Где проходит черта между Единым христианством — как Благой Вестью для всех — и христианством синтетическим, под видом экуменизма?
Разве сегодняшний призыв: «Давайте не будем спорить о Христе, чтобы не мешать миру» — это не синтетическая подделка?
Что представляет собой внеконфессиональное христианство в век глобализации — и насколько его роль определит будущее?
«Главное — личная вера во Христа в душе... Для спасения достаточно иметь “Бога в душе”... Принадлежность к Церкви — абсолютно несущественна», — пишет Тарас Борозенец о «просто христианах».
Или у христиан есть только один Путь?
Единая, Святая, Соборная и Апостольская Православная Церковь.
Христианства нет без и вне Православной Церкви.
«Кому Православная Церковь не мать, тому Бог не Отец».
Все прочие — еретические образования.
Короче: православие или ад.
Но тогда — кто православный?
Патриарх Варфоломей, которого российская разведка назвала «дьяволом во плоти» и «константинопольским антихристом» — он ещё православный или, как утверждает СВР, уже нет?
А старообрядцы для которых мы «никониани»?
На территории России — более десяти «православных» церквей, не признающих Московский Патриархат: Российская Православная Кафолическая Церковь, Русская Истинно-Православная Церковь, Православная Церковь России, Святая Соборная Апостольская Церковь...
И все называют себя православными. И все считают других — не такими.
Что является коррелятом истинности?
И если он есть — почему не работает для оппонентов?
Не оказалось ли христианство в ловушке исторических, политических и антропологических разломов, которые подменили собой духовную реальность?
Может ли оно сегодня говорить на «языке любви» — или остался только язык канонического права: сухой, формальный, легко манипулируемый?
В древности споры решались не только словами, но и жизнью великих святых.
Где сегодня общепризнанные православные подвижники, авторитет и мнение которых бы принимали все — и РПЦ МП, и РИПЦ, и Константинополь, и старообрядцы?
А если их нет — нет и общего Духа?
Как видите, вопросов и вызовов — больше, чем ответов.
И, возможно, так и должно быть.
Потому что вызов современного времени — это вызов самой возможности быть христианином.
Сегодня судьба христианства складывается не из формулировок, а из тех, кто осмелится задать себе эти трудные вопросы — и жить в них и во Христе.
