Если читать книги богословов и философов (включая критиков религии), то ясно проглядывается тенденция рационализировать все интуиции Писания. Люди, споря о Боге и словах Писания, все время апеллируют к логике. На мой взгляд, мы попадаем в ситуацию о которой писал Людвиг Витгенштейн: «Неужели (сам) Бог опутан нашим знанием? Неужели некоторые наши высказывания не могут быть ложными? Ведь именно это мы готовы утверждать». Витгенштейн тонко намекает: наши высказывания могут быть ложными не потому, что Бог «нелогичен», а потому, что язык и логика — это игра с правилами, пригодными только для нашего мира.
Вот примеры из Библии, где Бог ведёт Себя так, как «не должен» с точки зрения человеческих представлений о логичности, справедливости, последовательности, целесообразности. Бог обещает Аврааму: «В Исааке наречется тебе семя» — а затем велит принести именно Исаака в жертву. Бог «ожесточает» сердце фараона (Исх. 4-14). Прощение блудного сына (Лк. 15). Крест: Мессия, умирающий как преступник. Бог приносит жертву Самому Себе, чтобы примирить Себя с людьми - это квинтэссенция нелогичности. Здесь человеческая логика — это «театр одного актёра», где судья и жертва — одно лицо. Где здесь разум? Где свобода? Где смысл?
Религиозное сознание объясняет «нелогичность» Бога через «высшую логику» Любви. Однако это часто становится удобным способом не выходить за пределы рационального комфорта. Религия как бы говорит: «Тут есть правило, просто мы его пока не видим». Я же предлагаю поставить вопрос по иному, почему мы вообще требуем правила, когда встречаемся с нелогичностью Бога?
Ранее интеллигибельный мир Платона (постигаемый умом, а не чувствами) был абсолютно объективен, а имя вещи, говоря словами Платоновского «Кратила», должно в идеале соответствовать идеи. Это давало мышлению уверенность: говоря о мире, мы прикасаемся к объективному смыслу. В христианстве мир идей не утратил свою объективность. Идеи Платона становятся достоянием божественного ума или персонифицируются в отдельные интеллигенции (например, ангелы третьего лика обладают правом повелевать не только законами Вселенной, природы, но также оберегать народы и даже целые страны). Как писал св. Максим Исповедник: «Логосы всех вещей предвечно сокрыты в Боге». Ангельские чины не просто «исполнители», а живые носители этих божественных замыслов.
Произошёл важный сдвиг: мысль человека, выраженная в слове, становится духовно объективной не сама по себе, а потому что причастна Слову. Не «я мыслю, значит, это истинно», а «я мыслю в Том, Кто есть Истина». Главное в этой парадигме то, что мысль человеческая выраженная в слове, объявляется духовно объективной. Потому что исток ее коренится, говоря словами выдающегося философа 13-го века Дунса Скота, в актуально бесконечном Сущем. То есть, в живом Боге.
Со времен номиналистов становится понятным, что если Бог Личность, то эта Личность абсолютно Свободна. Бог мог и не творить этот мир, оставаясь при этом Богом. С одной стороны - это подрывало средневековое здание иерархичности мира (если Бог свободен, значит, всё относительно), но с другой - было альтернативой детерминизму, а в последствии, деизму. Деизм ведь о чём? «Бог создал и ушел». Агностицизм и релятивизм идут ещё дальше: «Мы не можем знать, что Он хочет» и «Значит, всё можно толковать как угодно».
Однако, если универсалии суть только имена, которые наше сознание инсталлирует в мир, то вещи этого мира не таковы каковы они нам кажутся. Бог мог сделать их совершенно другими. Это к вопросу о будущем преображении, обновлении нашего мира. Я поясню. Если мир не «необходим» в своих нынешних формах, значит, его преображение — не метафора, а онтологическая перспектива. «Се, творю всё новое» (Откр. 21:5).
Следовательно, в этом мире мы имеем о вещах случайные, вероятностные представления. Важно обладать не только индивидуальным сознанием, но и точной настройкой нашего разума по камертону Откровения. Предпосылки к философскому солипсизму были положены ещё блаженным Августином в его формуле: «Если я ошибаюсь, я существую». Правда для Августина это не доказательство автономного эго, а доказательство присутствия Истины.
В действительности, ошибка возможна только там, где есть стремление к истине. А значит — даже в сомнении человек причастен Тому, Кто есть Истина. В последствии, номиналисты (и позже — Декарт) «отрезали» вторую половину: осталось «я мыслю», но исчез «Тот, в Ком я мыслю». Так родилась философия субъекта, который наблюдает мир извне, а не участвует в нём изнутри. Разумеется, это повысило ценность личности, но одновременно и изолировало её. Уникальность (дар) стала синонимом одиночества, а эго — искушением.
Начиная с Декарта мышление (cogito) перестало быть способом участия в бытии и стало инструментом наблюдения. «Я мыслю» стало означать я — точка отсчета, а мир — объект моего анализа. И вот здесь cogito попадает в засаду. Рациональное мышление, оторванное от корней бытия, становится инструментом контроля. А контроль несовместим с доверием.
А что если, говоря кантовским языком, ноуменальную реальность (то, что стоит за вещами, их скрытая суть) рассматривать не как отношение нашего сознания к "вещам", а как отношение сознания к его же собственным понятиям, суждениям о мире. Мы не столько изучаем мир, сколько изучаем глубины бессознательного. Я вот что хочу сказать, ноуменальная реальность — это не «вещь в себе», а «понятие в себе». То есть, когда мы упираемся в предел познания, мы сталкиваемся не с тайной мира, а с тайной собственного мышления. Мы фактически бьемся головой не об стену реальности, а об изнанку собственного черепа! Если это так, то вся наша «рациональность» — не инструмент изучения бытия, а язык, на котором бессознательное (в метафизической глубине духа) говорит с сознанием. Логика становится не «законом мира», а грамматикой внутреннего диалога. Таким образом, рациональный мир логики эволюционировал в мир кодированной системы — формально безупречной, но пустой онтологически. Ницше не убил Бога — он обнажил, что рационализм, возведённый в абсолют, не может вместить Жизнь. И что, если «смерть» наступила не для Бога, а для наших представлений о Нём?
Для меня остается загадкой, почему для Уильяма Оккама Бог не может поступать нелогично? Человек может, а Бог не может? Да, он хотел защитить всемогущество Бога от детерминизма аристотелевской философии. По идеи, его «бритва» должна была убрать лишние сущности, чтобы освободить место для Божественной свободы. Мир таков, потому что Бог так захотел, а не потому что так должно быть по природе вещей. Однако, вместе с универсалиями была «сбрита» и онтологическая связность мира. Остались только единичные вещи и логика как единственная универсальная структура, которая, по инерции мысли, стала восприниматься как каркас реальности.
Пусть так. Но, если Бог создал логику как инструмент нашего познания, почему Он Сам должен ей подчиняться? Почему «закон непротиворечия» — это не описание того, как мы мыслим, а описание того, как Бог существует? Оккам, сам того не желая, заложил мину: если логика — атрибут Бога, то Бог «запрограммирован». Он не может сделать «нелогичное», значит, Его воля ограничена Его же разумом. Но тогда где свобода? Где личность? Где возможность чуда как прорыва иного порядка в наш мир?
Да и потом, если мы делаем логику главным мерилом Бога, мы просто втискиваем Бесконечность в тесную коробку нашего ума. Если Бог есть «имя-объект», следовательно, я верю не Ему, а верю во что-то иное. Это что-то не может быть свободной Личностью. Тут очевидная подмена. И вместо Всевышнего мне подсовывается симулякр. Когда я верю в «конструкт» — будь то догматическая формула, богословская система, культурный символ или даже библейский образ, понятый буквально — я не встречусь с Богом. Я общаюсь с зеркалом, в котором отражается моё собственное понимание.
Выше мы договорились, что нельзя верить в объект как таковой, а можно верить только в те или иные наши представления об объекте. Такая «вера» является непосредственным элементом человеческого сознания. Но это не вера, а суеверие, обрядоверие. Суеверие — это вера в силу правильного действия или слова, а не в Того, Кто свободен ответить — или не ответить. Оно непосредственно направлена на те или иные конструкты мышления, культурные символы, архетипы, понятия, образы, теории, идеологии и т.д. То есть, суеверие в этом контексте — это попытка гарантировать результат (ответ Бога) через правильную мысль или формулу. Это уже «магия».
Здесь полезно вспомнить различие, которое проводил философ Габриэль Марсель:
Croire que («верить, что»): «Я верю, что Бог существует», «Я верю, что Он благ». Это — интеллектуальное согласие с утверждениями. Оно необходимо, но недостаточно.
Croire en («верить в»): «Я верю Тебе», «Я доверяюсь Тебе». Это — личностное доверие, которое не требует «доказательств», потому что основано на опыте встречи.
Рационализм сводит веру к croire que. Можно безупречно знать все формулы о Троице, о двух природах Христа, о благодати и свободе воли — и при этом не знать Его. Можно говорить о Боге часами, цитировать отцов, спорить с критиками и не быть с Ним в отношениях.
Почему Бог не есть имя сконструированное логическим сознанием для заполнения «белых пятен» при рациональном описании мира, реальность? Почему Бог не есть «человеческое истолкование мира», как считал С. Вивекананда? Да потому что, божественное феноменализируется как нечто совершенно и принципиально отличное: оно не похоже ни на человеческое, ни на космическое. Эта реальность совершенно иного порядка отличная от реальности cogito ergo sum. Это уже мы, видя некий придуманный нами «план» в мире; придуманные нами причинно-следственные связи в мире... уверяем себя в существование первопричины, либо в отсутствии таковой.
«Возможно, эта зацикленность на поисках базового элемента является свойством монотеистического религиозного мышления, которое пытается все наблюдаемые явления свести к первопричине – к Богу у священников, к элементарной частице – у физиков, к клетке у биологов, к товару у экономистов. Однако в живых системах важны не только и даже не столько элементы, сколько связи между ними. Именно связи содержат информацию, определяющую свойствами системы. Когда связи обрываются, система гибнет и начинает разлагаться, в то время как один разрушенный элемент можно заменить другим» (С. Ю. Глазьев: «За горизонтом конца истории»).
Связь — это не просто информация. Это — направление. Не содержание, а вектор. И именно в этом векторе, а не в дефинициях, рождается подлинное знание. Не «знание о», а узнавание.
Главное понять, рациональное описание себя, общества, государства и объективного мира - это то, что всегда идёт только от нас самих. В действительности: «Мы приходим к Богу совсем не потому, что рациональное мышление требует бытия Божьего, а потому, что мир упирается в тайну и в ней рациональное мышление кончается», - справедливо писал Н. Бердяев.
Логика — прекрасный инструмент для навигации внутри мира. Она помогает нам строить дома, лечить болезни, запускать ракеты, писать законы. Она спасает нас от хаоса случайных впечатлений. Без неё человеческая культура была бы невозможна. Но она бессильна там, где мир касается Того, Кто его создал. Да и потом, она прекрасный слуга, но плохой хозяин.
P/S. Мы «конструируем» идеальный язык для описания идеальных моделей метареальности. Отсюда следует, что некий параллельный мир со-знания требует параллельного эмпирическому языку мира идеального языка. Идеального в смысле способного «добиться большей ясности в отношении понятий понимания, осмысления и мышления». Но как бы там ни было, сама вот эта «связка» Бог и логика представляется мне весьма надуманной и крайне спекулятивный.
Если мы действительно конструируем идеальный мир, то и механизм конструирования, и продукты конструкции становятся объектом для последующего исследования. Тогда с неизбежностью вторгается неопределенность, относительности, фрагментарность, стихийность мира. Даже просто в силу «эффекта наблюдателя». С одной стороны, перед нами фактологическая реальность. Мы можем ее исследовать, изучать, конструировать «вариативные модели». С другой, как в этом потоке фактичности, где мы пытаемся что-то «схватить», обнаружить некую закономерность и выразить это в языке (слово действительно выступает семиотической, кодированной системой), как же нам тогда удается прорываться к Абсолютному и Объективному Богу? И ведь удаётся. Удаётся не потому, что мы нашли правильные слова. Удаётся потому, что нас нашли. Не мы разгадали Тайну — Она приоткрылась нам, когда мы перестали требовать разгадки. Вера не требует, чтобы ты «всё понял». Она приглашает: «Приидите и увидите» (Ин. 1:39).
За горизонтом доказательств — нет тьмы. Там — Свет, который не ослепляет, а приглашает войти. Любовь, как мы знаем, — самая нелогичная вещь во Вселенной.
