Golos Blogs

окончание

Чем я ему не показался, не берусь гадать. Только два года кряду и еще сорок четыре дня старшина мне проходу не давал. Колька вечерами в клубе на гитаре бренчит, а я на плацу по гравию марширую. Колька в читальном зале клинья к библиотекарше подбивает, а я дырявой швабре в сортире кланяюсь. В увольнение мне ни разику вырваться не удалось. Зато братец все выходные в городе околачивался: театр-студию посещал, в автошколе учился. Старшина и на него косо поглядывал. Но штабного человека ущемить – руки коротки у макарона. Так он из меня жилы тянул. За обоих.

Казалось, он и на службу-то являлся только для того, чтобы надо мной поизмываться. То букву «Т» прикажет носовым платком выдраить, то забор зубной щеткой покрасить...Горазд был на выдумки. Однажды возле казармы ветер листья с деревьев пообрывал. Так этот придурок заставил меня их обратно к веткам приклеивать. Мать-природа ему, видите ли, не угодила – непразднично выглядит накануне Октября. Псих ненормальный! По его прихоти мне приходилось и родник пилоткой вычерпывать, и снег подбеливать вдоль дороги....

Так, не по-людски, и шла моя служба. Вне очереди и без ограничений сыпались наряды на мою голову. Колька старшиной дембельнулся, с первой отправкой, в шумной компании друзей отбыл в аэропорт. А я еще полтора месяца чертыхался на кухне, снимая стружку с мелкого, как горох, картофеля.

И со службой прощался, чуть волком не взвыл! Двадцать пять с половиной месяцев вкалывал не разгибая спины, на мотоцикл надеялся заработать, а получать оказалось – шиш с маслом. Какой-то остолоп в бухгалтерии перепутал наши лицевые счета, и мои денежки Кольке отвалил. А его мелочь для меня приберегли. На билет пришлось занимать...

Трое суток, в одиночку и впроголодь добирался я до родного села. Но прибыл домой раньше Кольки. Он, подлец, у стюардессы на Черном море загостился, мои кровно заработанные прогуливал. В подарок мне ракушку с Крыма привез: «Послушай, как море шумит...» Поклялся, правда, вернуть мне на мотоцикл.

На работу в «Сельхозтехнику» устроились. Я слесарил по третьему разряду, Колька баранку вертел. В передовики сразу выбился, на Доску почета угодил. Ну да не о том речь.

Посылают нас в колхоз на уборку – рабочих рук там не хватает у них. Деревня, в которую мы приехали, красавицей оказалась – в садах вся, а за околицей – пруд, что тебе море разливанное. Поселили нас к бабуле одной. Та души в нас не чает. Капустные щи нам варит, блинами с вареньем потчует. Вобщем, нормально все – живем, трудимся на благо страны. Я мешки на хребте таскаю, Колька по дорогам на «ГАЗике» пылит. День-деньской жаримся на солнце. Зато вечера – в нашем распоряжении.

Как-то на танцы собираемся. Колька намылился и смылся вперед меня. Я не тороплюсь. Нагладился, принарядился как следует, перед зеркалом повертелся, сколь того требовалось, и тоже развлекаться покатил. Вышагиваю гоголем, на деревенских поглядываю свысока, песню блатную насвистываю. Подхожу к Дому культуры, и тут салажонок в маечке подбегает ко мне, за рукав тянет.

– Там тебя дружки поджидают... – и за угол показывает.

Я обрадел сдуру! Вспомнил: шоферня обещала Кольке бражки к танцам раздобыть. И скорей за клуб!

Только за угол сунулся – хлобысть мне промеж глаз этакий здоровенный кулачище!

У меня и пятки кверху...

Подняться как следует не успел – обратно туда же угодил, в ту же позицию...

Не соображу никак: в чем дело? за что? Лежу на траве, размазываю по щекам красные сопельки, а вокруг меня, словно петух вокруг курицы, рыжий верзила крутится, кулаками размахивает. Кружком деревенские парни стоят, похохатывают.

– Эх, думаю, была не была – где наша не пропадала! Изловчился – хвать верзилу за ноги, и сшиб на земь!..

Что тут началось! Вороньем налетели на меня сыны деревни и давай окучивать всей компанией...

А как получилось? Колька подружку моего «крестного» на танец пригласил, мозги дурехе запудрил и сбежал с ней из клуба.

На лодочке катались... – хвастался мне потом.

Из-за девчонки у нас с Колькой и разрыв получился...

Подумать смешно: всю жизнь этих зануд презирал, а тут...сам не знаю – чего на меня нашло. Втрескался я против воли своей. Впервые и по уши!

Колька в то время лес в Сибири валил, на год завербовался. Меня тоже сманивал, но я поехать не смог – на мотоцикле здорово расшибся. И он один мотанул. Писал изредка, но помногу. Заливал охотничьи байки, красавицу-тайгу расписывал. Ругался, что не пишу ему.

А мне было не до Кольки. Пришла ко мне любовь – радостная и звонкая, как последний звонок! Не подозревал, что на такое способен! Необъяснимые чувства вскружили мне голову, карусель настроений завихрила меня, небывалая энергия очнулась во мне, как дремавшая до поры до времени львица. Хотелось ворочать камни, обгонять ветер, выносить людей из огня...

И виной всему – Соня. Увидел ее впервые, остолбенел: легкая, юная, волосы – каштановым дождем, и на макушке – соломенное сомбреро! А глаза, яблочки – и зеленые, и наливные, и запретные...

Она из города к своей тетке приехала погостить. И загостилась на все лето...

Каждый вечер мы убегали от людей. Взявшись за руки плутали в лабиринтах шепелявой рощи или просиживали в обнимочку на берегу голенастой речки – слушали птиц и кузнечиков, любовались на мохнатые звезды и одни, без свидетелей, встречали зарю. Никого не хотелось знать. От дождя мы прятались в шалаше, ветра старались не замечать, а в прохладную ночь разводили под деревом костер, пили горьклый смородиновый чай и запивали его неумелыми поцелуями.

Мало было сказано слов. Да и что значат эти пустые звуки, когда о нашей первозданной любви растрезвонили по всему свету соловьи, при этом так расписав нас перед людьми, что при встрече со взрослыми мы виновато опускали глаза перед их пытливыми взорами.

Искрометной соловьиной трелью пронеслись лучшие деньки моей жизни. Ушло тепло. Зачастили к речке туманы; участились холодные дожди; ледяной росой сковало жухлые травы. Неожиданно для себя я понял, что не понимаю природы, ее злого непостоянства. Что всегда недолюбливал зимы-осени. Душа требовала одного: чтобы над землей круглый год громыхало лето!

Но лето кончилось, и Соня уехала. Мы бы «низачтошеньки» не расстались ней, но ведь десятиклассницам еще рановато выходить замуж.

Кошки на душе скребли, когда я провожал Соню. Видать, чувствовал, что навсегда отпускаю от себя. А она не подозревала. Запрыгивая в автобус, чмокнула меня в щечку, как маленького, и пальчиком погрозила, запрещая думать о других.

Вскоре и письмо от нее пришло. А на следующий день Колька-сибиряк домой припожаловал. Худющий, как щепка и голодный, как волк. Поведал я ему о своих сердечных делах. Выслушал он меня насмешливо и, уплетая из кастрюли борщ, обещал без помощи не оставить.

А я вот в какой помощи нуждался: без ошибок не умел писать. И о чем пишут в таких случаях – понятия не имел. Вроде, все вижу, все понимаю – чувствую даже, а как примусь это на бумаге излагать – сплошная ерунда получается.

Короче говоря, переписывался я с Соней под неустанной Колькиной опекой. Получал от нее письмо и, повитав в облаках, с досадой Кольке передавал. Тот, благосклонно ухмыляясь, строчил ответ и подавал мне «на подпись».

Переписывал я его послания и восхищаться не переставал. Словно чувствовал Колька, о чем мне хотелось написать Соне. И так складно это у него получалось, что за сердце брало. «Не ожидала, Петенька, что ты умный такой...» - удивлялась Соня.

Так и шла наша переписка. Брат писал, а я переписывал и отправлял готовенькое. Правда, последнее время на Кольку затмение какое-то нашло. Над ответами Соне по три часа просиживал, хмурый ходил, неразговорчивый. Из-за каждого пустяка на меня злился.

Но я и не думал обижаться. Как всякий влюбленный, я был простодушен и незлобив, и не видел дальше своего носа. Единственное, что занимало меня, это мысли о Соне. О ней я мог думать днями напролет. И ночами - тоже. Ее письма я заучивал наизусть, а голубенький носовой платок, Сонин подарок, повсюду таскал с собой, выпятив его из кармана таким образом, чтобы каждый мог прочитать вышитое в уголочке имя... Повздорив с родителями, я содрал со стены ковер и развесил на его месте увеличенные Сонины фотографии – засыпал и просыпался, глядя на нее. И каждый вечер зачеркивал денечки в календаре.

Черепахой тащилось время. Осень-зануда намозолила мне глаза. Ее золотушная ржа мельтешила в воздухе, цеплялась к окнам домов, пожирала траву и деревья. Ветер будто с цепи сорвался. Свистел, сумасброд, улюлюкал, тучи в стада сгонял. Зарядили обложные дожди, размесили пути-дороги. Ни пройти стало, ни проехать. И посмотреть не на что. По мне, так лучше бы осени совсем не было.

И зимы – тоже. Кому эта покойница нужна!

Куда ни шло, весна припорхает. Земля весной оживать начинает, преображается на глазах. Птицы звонят, почки набухают, теплом с юга отдает. Как подснежник, вытаивает душа. Пожалуй, даже совсем неплохо весной. Дышать, можно сказать, легче становится. Еще бы! Ведь за весной – лето колобродит!

Заявилось оно. Припылило. Грянуло, наконец! Перед экзаменами Соня отдохнуть на недельку приехала.

Встречали мы ее вместе с Колькой. Я один хотел, да он увязался. Позволь, говорит, хоть одним глазком глянуть – кому это я девять месяцев в любви объяснялся.

Пошли мы. Соня вышла из автобуса, как увидела нас, растерялась. шлепнула сумки на земь, с Кольки на меня переглядывает. Спрашивает, наконец:

- А где же... Петя?

Я молчу, думаю – пусть сама догадается. А Колька возьми и вышагни ей навстречу.

- Здравствуй, Соня...

Той же осенью свадьба у них была. Шумно гуляли, весело. Отголоски той свадьбы до сих пор у меня в ушах плещутся. Помню, Колька прощения у меня просил. «Не думал-не гадал, - говорит, - что так выйдет. Подшутить над вами хотел, а оно вон как обернулось. Прости, брат...»

Я – что? Злой, плакать хочется, руки чешутся – в морду дать Кольке не мешало бы, и понимаю: лучше он меня-то!

Уехал я тогда к чертям собачьим, чтобы они перед глазами не мельтешили, счастьем своим не хвастались.

На Камчатке теперь живу. Рыбку полавливаю.

* * *

Начало рассказа:

1. https://golos.io/ru--stikhi/@sergen/kolka-brat-moi-rasskaz

2. https://golos.io/ru--stikhi/@sergen/kolka-brat-moi-rasskaz

3. https://golos.id/ru--stikhi/@sergen/4pa57z-kolka-brat-moi-rasskaz