Полночь давит на крышу, доски пахнут сырой землёй,
Я один среди ящиков — спят те, кто уже не живой.
Свеча дрожит, как моя рука,
И кто-то тихо шепчет из темноты:
«Эй, могильщик, поговори со мной».
О-о, тёмными ночами я с ними говорю,
О-о, мёртвые знают то, чего я боюсь.
Они смеются тихо — без зубов и без глаз,
А я всё спрашиваю: «Как там, на той стороне?»
И суматоха в голове, и блюз в груди,
Пока живые спят — мы здесь одни.
Один просил передать жене:
«Деньги спрятал под полом, в дальнем углу».
Другой всё плакал про войну,
Как его оставили в окопе одному.
А женщина в белом просто молчала,
Потом еле слышно сказала:
«Ты следующий будешь».
Я засмеялся — и смех оборвался,
Когда холод у самого уха коснулся.
О-о, тёмными ночами я с ними говорю,
О-о, мёртвые знают то, чего я боюсь.
Они смеются тихо — без зубов и без глаз,
А я всё спрашиваю: «Как там, на той стороне?»
И суматоха в голове, и блюз в груди,
Пока живые спят — мы здесь одни.
Они больше не лгут,
Они больше не ждут.
Только смотрят пустыми глазницами,
Шепчут одно и то же:
«Скоро… скоро…»
О-о, тёмными ночами я с ними говорю,
О-о… и уже не пойму, кто из нас мёртв.
Свеча догорает, а голоса всё громче,
Могильщик сам себе роет могилу в тиши.
И суматоха в голове,
И блюз в груди,
И конец…
