Я вот о чём. Если представления об истинности каких-либо утверждений о Боге, мире и человеке менялись/меняются со временем, то можно ли (с осторожностью) поставить под сомнение "сакральную" аксиому: Церковь (соборный разум) не ошибается - ошибаются отдельные люди? Эта формула в православной традиции звучит как "Церковь непогрешима в вопросах веры и нравственности", но её понимают не как гарантию безошибочности всех церковных решений и документов, а как эсхатологическую уверенность: Бог хранит Церковь от падения в ересь, а не как страховку от человеческих ошибок в администрировании, политике и даже в богословии на уровне отдельных соборов или иерархов.
Звучит красиво, не так ли? Но в этой формуле есть историческая ловушка. Она лубочна и по факту работает только ретроспективно! Разве нет? Если вам доступны тексты "Лекций по истории Древней Церкви" В.В. Болотова, например, на Азбука веры, то вы легко можете сами привести примеры соборов, где отцы впадали в ересь. В реальности, соборные процессы шли не как мгновенное выявление истины, а как долгая, кровавая, страшная борьба многоразличных мнений и компиляций. Вообщем, то, что сегодня называют "ересью", для участников тех многих соборов часто выглядело как единственно верное богословие. Включая и представления о Боге.
Но я поставлю проблему более гротескно. Разумеется, я не отрицаю тайну и не свожу Бога к психологии. Я хочу уйти от лубочно-карикатурного христианства к тому, что делает веру живой. И ещё, я бы не стал сводить Бога только к проекции человеческого духа — это было бы слишком удобно, слишком комфортно и похоже на синюю таблетку гуманизма, где человек сам себе архитектор.
Вы согласны с тем, что Бог для нас (здесь и сейчас в моменте выбора) — это высшая форма человеческого духа, концентрат совести, жертвенности, любви и сострадания? Если согласны, то Бог живет только там, где есть разумное осознание. "Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть" (Лк 17:20-21). Нельзя принять то, о чём у тебя нет разумного представления. Бог не Старец-Абсолют (изображаемый в образе мужского пола и что запрещено 7-ым вселенским Собором) на виртуальных облаках и пребывающий в придуманной людьми странной роли неизменного, всемогущего, трансцендентного (находящегося вне мира) надсмотрщика. Мне всегда думалось, что подслушивание и подсматривание - это нехорошее занятие. Удивительно то, что люди очень часто приписывают Богу то, от чего они сами брезгливо отворачиваются. Настоящая вечность гораздо интимней, психологичней и зависима от нашего внутреннего света, чем это описано в пыльных фолиантах. Но нужно помнить, что "я так чувствую" не всегда равно "так оно есть".
Если так, то меняется логика отношений между человеком и Творцом. Зло не "анти‑Бог", а угасание/извращение в человеке того, что по-настоящему может быть только ценно и свято. Следовательно, если источник осознанного смысла (в Духе и Истине. Именно таких поклонников Отец ищет Себе), что "внутрь вас есть" (Царство Божие), то церковные институты являются не "носителями абсолютной истины", а сообществами, которые на свой лад пытаются эту высшую форму совести материлизовать в земной жизни — и потому неизбежно ошибаются.
"Тут Иудеи говорили: неужели Он убьет Сам Себя, что говорит: "куда Я иду, вы не можете придти"? Он сказал им: вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира" (Иоанн 8:22-23).
Вроде всё ясно! Однако Декларация Nostra Aetate (1965) и последующие документы — это не мелкая правка, а пересмотр богословской оптики в отношении иудаизма и спасения. Если раньше (и особенно в православной перспективе) часто звучало, что Церковь — это "новый народ Божий", пришедший на смену древнему Израилю, то Nostra Aetate делает акцент на непрерывности призвания Израиля.
Далее. Ватиканский документ 2015 года прямо говорит, что евреи имеют "свою часть в спасении", потому что "дары и призвание Божие невозвратны", а как это возможно — остаётся тайной. Для традиционного христианского богословия это серьёзный сдвиг: спасение перестаёт быть однозначно связанным с верой в Сына Божия.
Католическая церковь прямо признаёт, что к евреям нельзя подходить с той же миссионерской логикой, что и к язычникам. И это не просто "тактичность", а серьёзное богословское признание особой роли иудаизма.
Для части христиан (особенно консервативной) это и есть та самая "ревизия учения о Церкви Христовой", о которой пишет Ольга Четверикова. Для сторонников диалога — это развитие богословия в духе Евангелия и преодоление многовековой вражды.
Вот и получается, что институт, претендующий на хранение Истины, сам же эту Истину и пересматривает. Не потому что "злой", а потому что богословие — это живой, исторический процесс, где формулы меняются, а люди спорят.
Вера живёт не в застывших формулах, а в напряжённом поиске смысла. Смысл не хранится в пожелтевших документах, он рождается там, где совесть встречается с историей и болью. Потому что без боли, без риска ошибиться, без экзистенциального ужаса перед собственным незнанием — нет живого поиска. Есть только ритуал. Именно поэтому Церковь — не монополист на истину, а сообщество людей, которые пытаются эту истину выразить и воплотить. А значит, ошибки неизбежны. Но именно в этом и состоит экзистенциальный нерв веры: не в том, чтобы повторять готовые формулы, а в том, чтобы каждый раз заново спрашивать: что делает эти формулы живыми?
