Если Церковь — не монополист на Истину, а живое, ошибающееся сообщество (о чём я писал ранее), то что происходит с тем, кто решает искать не через него? Для человека выбравшего путь к Богу (по разным причинам) вне института Церкви — это абсолютная, ничем не прикрытая личная ответственность. И цена его ошибок гораздо выше, чем у тех, кто идёт проторенной дорогой. Он стоит перед лицом вечности, страдания и морального выбора в полном одиночестве. Ему некому делегировать свою совесть. Но так ли это?
Если он выбрал живого Бога, а не мертвый ритуал, то разве Бог оставил его? Если ты доверяешь Богу настолько, что выходишь из безопасных стен церковной ограды в «открытый космос», верно ли думать, что Бог закроется от тебя? Как минимум, это не логично. Твоя уязвимость (как доверие и «кеносис» — добровольное опустошение) предполагает, что Бог знает о твоем выборе и причинах именно этого выбора. Если, как мы говорили ранее, Царство «внутрь вас есть», то выход за ограду — не бегство от Бога, а обнажение перед Ним без посредников. Помните в повести Николая Лескова в "Скоморохе Памфалоне" рассказывается о том, как великий аскет Ермий десятилетиями умерщвляет плоть в пустыне, совершает понятный, институционально одобренный подвиг? Но Бог посылает его учиться святости к скомороху Памфалону — человеку, который развлекает толпу, бьёт в бубны и формально бесконечно далёк от «духовной жизни».
Однако Памфалон отдал всё, чтобы спасти чужую женщину от позора и рабства. Его святость была не в затворе, а в сострадании, растворённом в гуще жизни. И Бог был с ним в этой балаганной грязи. Или известная история о преп. Антонии и сапожнике (кожевнике) из Александрии. Когда Антоний пришёл к нему и спросил о его тайных подвигах, кожевник удивился: «Я не делаю ничего особенного. Я просто шью обувь, а сам думаю: все в этом городе спасутся, один я погибну за свои грехи».
Тогда что получается? Одиночество человека вне института — это не вселенское сиротство, а духовная жажда, которая по каким-то причинам не может быть удовлетворена институциональной Церковью?
«Умирание» религии в современном технологическом обществе и мире в целом отмечается исследователями аж с 2011 года. Речь идёт о таких странах как Австралия, Австрия, Ирландия, Канада, Нидерланды, Новая Зеландия, Финляндия, Чехия и Швейцария. При анализе данных переписей использовался метод нелинейного динамического моделирования, аналогичный тому, который в 2003 году позволил предсказать Дэниелю Адамсу из Северо-западного университета (штат Иллинойс) гибель малоиспользуемых языков. То есть, математика неумолима: институциональная религия в развитых обществах ведёт себя точно так же, как вымирающий язык. Если на «языке» культа и догм перестаёт разговаривать критическая масса людей, социальное притяжение исчезает, и система стремительно коллапсирует.
Я ранее писал. Неуклонно растет доля верующих людей, не причисляющих себя вообще ни к какой конфессии. Социологи стали замечать этих людей уже с середины 1990-х: в мире обнаружились верующие Богу, не принадлежащие ни к одной из известных религий мира. Сначала это наблюдение показалось курьезом и следствием неграмотно составленных опросных листов. Тогда еще никто не мог представить, что пройдет чуть менее 20 лет и число «верующих без религии» даже в такой традиционно религиозной стране, как США, вплотную приблизится к 15 процентам.
Этим людям не нужны храмы, обряды, ритуалы, культы и… священнослужители. При этом они верующие и их больше миллиарда. Если быть точным, то по данным крупнейших социологических институтов (таких как Pew Research Center), глобальное число людей категории «No religion» (не принадлежащие к конфессиям) превысило 1,9 миллиарда человек! Это почти четверть населения планеты (24.2%). Справедливости ради нужно сказать, что среди этих 1,9 миллиарда есть и неверующие, и те, кто верит, но не хочет быть в конфессии. Именно эта вторая группа и представляет новый тип религиозного опыта.
Современный религиозный мир столкнулся с новой реальностью. И это - основной и главный вывод, который необходимо осознать религиоведам и институциональным верующим. Крайне интересная, глобальная тенденция. Я бы сказал, многозначительная.
Если раньше институты были «грамотой для безграмотных», то сегодня человечество массово «учится читать» напрямую. Развитие науки, информационных технологий, психологии, нейробиологии, лавинообразно возрастающая роль ИИ и личной рефлексии привело к тому, что человеку больше не нужен переводчик или посредник, каким бы высоким ни был его титул, чтобы осмыслить свой экзистенциальный ужас и слышать совесть.
Однако, если этот миллиард «одиноких идущих» прав, и будущее за верой без институциональной религии — не грозит ли человечеству новая опасность? Опасность того, что без общих «икон для безграмотных», без единого морального кодификатора, пусть и несовершенного, этот миллиард рассыплется на миллиард мелких, эгоистичных, чисто субъективных «карманных божков», где каждый будет оправдывать свою собственную тьму фразой «я так чувствую»?
Тот, кто вне, рискует превратить свой поиск в ещё одну Матрицу — Матрицу собственного эго и духовного нарциссизма. Рискует превратить свой поиск в замкнутую систему, где собственные желания и страхи становятся единственным критерием истины. Без зеркала в виде другого человека, без общины, которая может сказать «ты ошибаешься», без текста, который старше тебя на две тысячи лет, очень легко принять свои субъективные переживания за откровение. Институт, при всех его недостатках, все-таки даёт сопротивление. А без трения невозможно движение, без границ невозможно оформление мысли.
Поэтому я думаю так: верный путь вне института — это не путь против института. Это путь параллельный, а иногда и пересекающийся. На самом деле, тот, кто вне, и тот, кто внутри, нуждаются друг в друге. Институту нужен как то, что напоминает о живом огне. Ведь институт — это не только стены и правила, это ещё и библиотека чужих ошибок и побед, к которой можно обращаться, даже если живёшь за пределами ограды. А одиночке нужен тот, кто скажет: «Ты не один. До тебя были те, кто искал то же самое». Это отрезвляет.
Есть и те, кто стоит прямо в дверном проёме, глядя в обе стороны. Но они не колеблющиеся, а свидетели границы. Они знают цену ограде и знают цену открытости. О них — как-нибудь в другой раз.
А пока — каждый находится там, где он и находится. И вопрос не в том, внутри ты или снаружи. Вопрос в том, что делает твой путь живым — и честно ли ты по нему идёшь.
