В первой части мы говорили о пути Мирры Ивановны — от петербургской интеллигентки до парижского богослова. Но чем именно она обогатила христианскую мысль? Что она оставила нам, живущим почти через сто лет после её главных работ? Если в двух словах: она вернула богословию его человеческое измерение.
Концепция обожения
Профессор Тереза Оболевич пишет: "В письме к Жаку Маритену Лот-Бородина предложила свою интерпретацию греческой патристики. По ее мнению, греческие отцы Церкви подчеркивали божественную, а точнее, богочеловеческую природу Христа, из чего вытекает концепция обожения (в отличие от западной средневековой концепции «подражания Христу»), что и составляло догматическое основание для аскетической практики. По словам Лот-Бородиной, византийская антропология имеет синергийный и теандрический (неразрывность духовно-душевно-телесного начала - прим. моё) характер. В свою очередь, с Франком она делилась следующими мыслями:
"гнозис природно-благодатных participatio [участие. — Т.О.] неизъяснимо выше «visio beata» [блаженное видение. — Т.О.], где лишь созерцается Божество. Средневековые мистики школы Экхарта, которого современные любители-пантеисты толкуют наизнанку, здесь ближе к метафизике псевдо-Ареопагита, нео-платонизм которого восходит несомненно к Святоотеческому преданию и своеобразно завершается в пневматологии Григория Паламы, чистого византиниста-духовидца".
Впоследствии, однако, Лот-Бородина считала, что Палама в своей антропологии и мистике «делает значительный шаг назад» и предпочитала учение каппадокийских отцов. По ее словам, обожение есть центральная тема «для восточной тео- и атропо-логий», хотя этот термин смущает «не только мирян, мало знакомых с учением св. Отцов, но и тех, кто в современном, как бы умаленном, христианстве уклоняется от подобного "максимализма"».
Опираясь на сочинения греческих и византийских отцов Церкви, а также на Филона Александрийского, она подробно проанализировала традицию апофатического богословия, а также ключевые для этой традиции понятия, такие как «образ» (εἰκών) и «подобие» (ὁμοίωσις) Божие.
Человек создан по образу и подобию Бога, но вследствие первородного греха подобие было утрачено, хотя образ остался неизменным, поскольку именно он определяет человеческую сущность. Отсюда вытекает необходимость воплощения (принятия Христом человеческой природы) и искупления, т. е. исцеления природы человека, его разума и воли.
Подобие, — напоминала Лот-Бородина, — существует в нас потенциально, а образ — актуально. Образ (Eikon) — морфологически данное и отныне неотъемлемое благо; подобие (homoiosis) — как совершенство тварной иконы Божества (точнее Логоса) — только еще заданное. Поэтому образ, пусть и в поврежденном виде, сохранился после грехопадения и был полностью восстановлен воплощением Сына, ставшего в добровольном кенозисе родоначальником и образцом «царственного рода». — Таинственный «обмен» природ по Афанасию Великому; обмен, завершенный Крестом Искупления и Пасхой Воскресения. Так учит вся доавгустиновская антропология, православной церковью унаследованная, но со временем потускневшая, как бы затушеванная в сознании масс. В то время как Августин понимал образ Бога в человеке только как «отдаленный отблеск», греческие отцы учили об «идеальной копии».
Проще говоря: образ — это то, что у тебя есть всегда. Даже после грехопадения, даже в самом падшем человеке. Это — твоя онтологическая печать, твоё право на достоинство. А подобие — это задача. Это то, к чему ты призван. Это — путь. В этом — ключ к её христианскому гуманизму. Человек не «испорченная тварь», которой нужно лишь спастись от Божьего гнева. Человек — «идеальная копия» Бога, которая повредилась, но не уничтожилась. И спасение — это не юридическое оправдание, а восстановление целостности.
"Обожение есть задача и цель пути, ведущего к преображению: «Через Христа-человека к Богу Христу» («per Christum hominem ad Christum Deum»). Не удивительно, что часто цитируемый Лот-Бородиной св. Максим Исповедник и другие отцы называли человека «сотворенным Богом». Обожение — это обновление всего эмпирического мира, биосферы и космосферы, terra nova — «новая земля», но не «апокатастазис», т. е. всеобщее спасение в значении Оригена. Оно предполагает полную гармонию свободы и благодати, составляющих, согласно св. Максиму Исповеднику, «два крыла для вознесения к Богу»".
Для современного кризисного человека, который часто чувствует себя "функцией", "винтиком", которого обзывают "потребителем", её слова звучат как призыв к освобождению. Человек — не функция. Человек — это образ. И его задача — не просто выжить в этом сложном и жестоком мире, а восстановить подобие.
"Именно здесь, — писала Лот-Бородина, — главный пункт расхождения Востока и Запада, особенно протестантского. С Лютера и до Барта включительно Реформация проповедует коренную порчу человеческой природы и полный отрыв от Бога первозданной imago Dei [образ Бога. — Т.О.]. Отсюда догмат о Sola fide [только вера. — Т.О.].
C другой стороны, «на православном Востоке не было, как на августиновском Западе, ожесточенных споров о sola gratia [только благодать. — Т.О.], и он даже обвинялся последним в полу-пелагианстве!»
Лот-Бородина обозначила также особенности терминов ratio (лат. разум, интеллект) и νοῦς (греч. дух, соединяющий разные функции человеческого существа, прежде всего — познание и любовь). Следуя за Василием Кривошеиным, она считала, что различение между Божественной сущностью и энергиями не нарушает простоты Бога, указав на него как на одну из отличительных особенностей восточного христианства: Божественные энергии, — замечала Лот-Бородина, — «томизм будет называть “операциями” [operations], которые он сделает творениями». Отсюда вытекает непонимание западными мыслителями православной традиции и осуждение последней как недопустимого нарушения простоты Бога.
Стоит отметить, что мысль Лот-Бородиной перекликается с наблюдением современного американского исследователя Дэвида Брэдшоу, который пишет:
"...energeia переведена как operatio, a energein — как operari. Хотя такой способ передачи был, скорее всего, наилучшим из возможных, латинские эквиваленты не обладали смысловой гибкостью греческих оригиналов. Читатель латинского текста не был готов к тому, чтобы воспринимать operationes как активные силы, к которым может приобщиться человек в своей деятельности. И это не только потому, что главные произведения, в которых эти термины получили смысловое развитие, не были переведены на латынь; дело в том, что operatio не предполагает ассоциации «энергии» с действительностью, а тем более с тем слиянием деятельности с действительностью <...>.
Именно поэтому, когда в XII–XIII веках были переведены труды Аристотеля, термин еnеrgeia в разных контекстах передавался тремя различными терминами: operatio, actus и actualitas. И хотя это разнообразие было неизбежным, если учитывать возможности латинского языка, все же такой способ перевода препятствовал осознанию единства понятия (или семейства понятий), которое лежит в основе этих терминов.
В силу указанных ограничений представление о причастности божественной «энергии» не утвердилось в западной мысли."
Итак, учение об обожении не получило развития в западной традиции, поскольку оно опиралось на восточнохристианское различение Божественной сущности и нетварной энергии, которое отрицалось латинскими мыслителями".
Вместе с тем Лот-Бородина не разделяла тезис С.Л. Епифановича, согласно которому единственное отличие "катафатики от апофатики в том, что первая изучает божественные энергии, «которые суть свойства или действия Логоса», а последняя «познает в таинственном видении Бога по существу». Тут что-то да не так… И все же как легко стирается грань между положительным и отрицательным богословием, когда и то, и другое предметом своим имеет тайны, непостижимые умом, доступные лишь созерцанию в духе".
По словам Лот-Бородиной: «Высшая тайна <...> стоит на пересечении двойной оси богословия, отрицательной и утвердительной», предполагая внутреннюю диалектику богословия умозрительного и мистагогического. Она подчеркивала, что трансценденция Бога не исключает Его имманенции, причем как в западной, так и в восточной духовности, и именно в этом есть тайна совпадения противоположностей (coincidentia oppositorum). Лот-Бородина считала важным подчеркнуть, что православная концепция обожения состоит из двух путей, которые «проходят бороздою и порою скрещиваются в духовном опыте верных»:
"Первый путь, обязательный для всех овец Христова стада, более пассивный, изначально катарсический или очищающий. В нем на лицо Божья инициатива. На этой экклезиальной стезе нисходящая теургическая Энергия проявляет всю свою державную мощь; из одухотворенной ею глины она лепит, она созидает живые члены мистического Тела, глава которого второй, «небесный» Адам. Таков соборно-индивидуальный путь теосиса, где все стадии символически-реально приурочены к подражанию (mimesis) Христу в земном Его служении.
Второй, в конечном итоге лично завершительный, путь восходящий: ответ разумной облагодатоствованной твари на горний зов. Доминирующая нота здесь подвижническая, аскетическая; абсолютная отдача себя, смиренной — не как рабье уничижение, а как сыновняя благоговейная любовь, отказ от эгоцентричной самости и молитва пламенеющая. По своей неземной отрешенности он труден, в миру. В иноческом (ангельском чине) он может достигнуть вершины опытного богопознания — богоподобия."
В письме к о. Василию Кривошеину Мирра Ивановна делилась своими размышлениями:
«Вспомогательные приемы» паламитов — самое слабое место всей доктрины, ибо сближают их созерцание с практикой нехристианской — индийской йоги прежде всего. К сожалению, в русской духовности именно задерживание дыхания при умной молитве стало на первый план опытного Богопознания, исказив весь его облик и оборвав все нити, связующие ее с theologia mystica [мистическое богословие. — Т.О.] первых веков.
В этой связи Лот-Бородина писала: «Как бедна наша отечественная мистика по сравнению с православным Востоком, с Византией!»
Согласное её концепции, обожение — это движение двух путей, которые «проходят бороздою и порою скрещиваются». Путь первый — нисходящий. Это Божья инициатива. Благодать, таинства, церковная жизнь. Путь второй — восходящий. Это ответ человека. Аскеза, молитва, «сыновняя благоговейная любовь, отказ от эгоцентричной самости». Что очень важно? Мирра Ивановна не противопоставляла их. Обожение — это синергия. И здесь она расходилась с западной схоластикой, которая, по её мнению, слишком разделяла «естественное» и «сверхъестественное», «разум» и «любовь». Для неё познание Бога и любовь к Богу — одно и то же. Для неё, ум и сердце как «органы» Богопознания совпадают.
Хотя, в целом, роль тела в мистическом опыте оставалась для нее загадкой:
"Меня смущает не возможность соучастия тела в духовной жизни не на вершине ее (что соблазн лишь для непосвященных), а совсем другое: для меня, каюсь, не ясно самое представление о полном преображении земной плоти. Ведь «малое воскресенье» есть образ грядущего великого, когда тело душевное станет по апостолу телом духовным. Все о.о. [отцы. — Т.О.] твердят, начиная со св. Иринея Лионского, о совершенной спиритуализации материи, как конечной цели творения. Но что сие значит? Если должна исчезнуть, быть стертой грань entre l’intelligible et le sensible, qui en est le signe symbole ici-bas [между умопостижимым и чувственным, что является ниже представленным символом. — Т.О.], тогда преобразуемое естество (всего космоса?) становится не только духоносным, но сливается воедино с телом духовным, т.е. вещественный мир — отображение умного — ничем больше не должен отличаться от последнего.
Тут тоже какая-то антиномия, катафатически не разрешимая, на мой взгляд, хотя именно здесь, как Вы правильно усматриваете, — водораздел платонизма и христианства. <...> Что касается отрицания «vision imaginative», то я знаю, насколько глубоки его корни в аскетике Востока, а также что оно не препятствует тем телесным явлениям Божией Матери и святых, но эти явления не суть мистического видения. <...>
Православная Церковь столько думала об Иисусовой молитве, кроме, конечно, древних источников — отвергая проницательно как «прелесть» всякое созерцание горнего мира. В результате вся наша мистика сконцентрирована ныне исключительно на литургическом тайноводстве. Между тем католический Запад, хотя во многом порвал с истинной радостью, многое сохранил в дивной сокровищнице видения, ибо нельзя уже хотя бы по поводу Иоанна от Креста (S. Jean de la Croix) настаивать на будто бы «изобразительной» мистике!"
"Дар слёз"
"Лот-Бородина является автором пионерского исследования о «слезном даре» (διακρύων δῶρον) в восточнохристианском духовном наследии — темы, до нее практически не затрагиваемой.
В «обширной и глубокой» статье, озаглавленной «Тайна “слезного дара” на христианском Востоке», она обратила внимание на развитие понимания этого дара в греческой патристике с IV по XI в. и его значение для обращения (metanoia) и очищения сердца (сatharsis) — активного и пассивного, ведущего к созерцанию Бога. Здесь наиболее полно представлена «философия» и «богословие сердца» Лот-Бородиной, проследившей различные смысловые оттенки греческого понятия καρδιά от античных философов до Симеона Нового Богослова.
Слезный дар — это дар «святой печали» о грехах, раскаяния и последующей перемены жизни, смирения, трансформации «сердца каменного» в «новое сердце» (ср. Пс 6:6; 2 Кор 3:3).
Духовные слезы, — приводила Лот-Бородина слова Евагрия Понтийского, — разрушают земные помыслы, которые мешают чистой молитве, молитве сердца, или созерцанию. Это «новое крещение» — омовение слезами, очищение от грехов, путь к освещению ума и, наконец, единению с Богом, т. е. обожению. Иными словами, окончательным плодом слезного дара является вечная духовная радость пребывания с Богом".
Для Мирры Ивановны "дар слёзы" — не просто эмоция или сентиментальность. Это омовение от грехов, очищение ума, путь к созерцанию. Это — трансформация сердца. "Сердце каменное" становится "новым сердцем". И окончательный плод слёзного дара — не печаль, а вечная духовная радость. Одним словом, не бойся слёз. Не бойся "святой печали". Через них проходит путь к небесной радости.
"С темой обожения связан также поднимаемый Лот-Бородиной вопрос о смысле блаженства (μακαριότης) или счастья — «тайны надежды». Автор проследила в развитии понимание счастья в мысли греческих философов, начиная с «принца античных мыслителей» Аристотеля, постепенно переходя к христианскому толкованию блаженства.
Еще у Боэция, находящегося под сильным влиянием платонизма, блаженство как Summum Bonum имеет чисто антропоцентрический и эвдемонический характер. Впоследствии, — писала Лот-Бородина, — произошла своего рода бифуркация, разветвление интерпретации блаженства на христианском Востоке, сохранившем верность святоотеческой традиции, и Западе, стремившемся к рационализированию богословских понятий.
Латинские богословы учили о visio beatifica, «онтологическом» видении человеком Бога после смерти «лицом к лицу»: как акте познания (доминиканская богословская школа, возглавляемая св. Фомой Аквинатом) или акте любви (францисканская школа во главе со св. Бонавентурой).
В свою очередь, греческие богословы не разделяли этих двух актов, поскольку нельзя любить Бога, не зная Его, равно как и знать Его без любви. Причем познание возможно только в порядке божественных нетварных энергий, а не Его непостижимой сущности. В этом состоит отличие христианской мистики от всех других форм мистического опыта, особенно так называемой философской amor Dei intellectualis, «интеллектуальной любви к Богу», по выражению Спинозы.
По мнению Мирры Ивановны, любовь к Богу неразрывно связана с делами милосердия по отношению к ближним. Любить Бога и знать Его на христианском Востоке (в отличие от западной схоластики) есть одно и то же: ум и сердце как «органы» Богопознания совпадают.
В отличие от западного католического богословия, на христианском Востоке, — подчеркивала Лот-Бородина, — стирается дихотомия между «естественным» и «сверхъестественным», «разумом» и «любовью», «благодатью» и «свободной волей». Отсюда православная концепция обожения предполагает в большей степени синергию, соработничество Бога и человека, Творца и твари. Здесь способ познания Бога одновременно есть способ бытия, т. е. уподобление Богу, перихорезис, взаимопроникновение, восхождение и сопричастие Святой Троице, но не пантеистическое слияние тварного и нетварного. Апофатическое созерцание Бога есть вершина богословия (θεολογία), но это возможно только благодаря самому Богу, от которого исходит любовь, ведущая к Нему самому.
Вместо visio beatifica (невозможном даже после смерти) греческие отцы Церкви учили об участии в Царстве Божием (Βασιλεία τοῦ Θεοῦ), или обожении, которое начинается уже здесь, на земле, с созерцания Божественного света и завершается эсхатологическим воскресением плоти. Иными словами, согласно греческой традиции блаженство есть участь христианина на всех трех фазах его экзистенции: in via (здесь, в земной жизни), post mortem (после смерти) и post resurrectionem (после воскресения, in patria, в небесном отечестве). Блаженство неразрывно связано со святостью.
Лот-Бородина в трех своих знаковых статьях выделила и подробно рассмотрела три этапа, или пути, обожения: первый — преображение человеческой природы благодаря нетварным Божественным энергиям, второй — продолжение этого процесса в таинствах и третий — вершина обожения, т. е. мистическое единение со Христом, совершенное исполнение очищенной, преображенной, сакральной любви, о которой она писала в своих ранних работах...
В своей последней статье об обожении Лот-Бородина особо выделила роль молитвы, которая есть «столп аскетизма, альфа и омега всей воинствующей и триумфальной жизни», отмечая, что существует много разновидностей и аспектов молитвенных практик, из которых особое значение имеет так называемая умная или сердечная молитва, возникшая в первые века христианства.
Она обратила внимание на роль Молитвы Иисусовой как теургического действа и кратко проследила историю призывания и почитания имени Божия как на византийском Востоке, так и в латинской традиции.
Стоит также напомнить, что Лот-Бородина перевела на французский и откомментировала фрагменты «Мистагогии» св. Максима Исповедника, посвященные связи мистического и литургического аспектов, теургии, единства знания и созерцания. Св. Максим, — напоминала Лот-Бородина, — писал: «Человек должен стать по благодати тем, что Бог по природе».
Статьи об обожении читал Жак Маритен, которому русская исследовательница выслала их оттиски.
Подводя итог своей деятельности, Лот-Бородина писала: «Вся моя жизнь сосредоточена только на проблеме созерцания и отвлеченной мысли». Она признавалась своей подруге О.А. Добиаш-Рождественской: «Кажется, я была рождена “не для житейского волненья” и т.д., а именно для второй части дивного Пушкинского стихотворения», а именно: «Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв».
Лот-Бородина была настоящим мыслителем, одаренным богословом и проникновенным, вдумчивым философом — в самом широком и в то же время строгом (исконном, античном и патристическом) смысле этого слова как возлюбившего Мудрость. Именно поэтому о. Жан Даниэлу написал о Лот-Бородиной, что ее "пламенные богословские исследования» направляла любовь к истине: Она верила в разум, порожденный Богом, чтобы узнать эту истину. И она сама жила в Свете того, кто просвещает каждого человека. <...> Она считала, что разум занимается драмой спасения и может быть освещен Логосом".
Мирра Ивановна сочетала европейскую образованность и строгость суждений с восточнохристианским духом созерцания. Согласно ее словам, в своих поисках истины она руководствовалась интуицией, которую, однако, основывала на солидном фундаменте проверенных данных. Отстаивая свободу мышления и широту христианского кругозора, не ограничивающегося видимыми границами, она в то же время была оплотом ортодоксии.
В этой перспективе Лот-Бородина анализировала и оценивала русскую религиозную философию, в которой находила «столько эклектических и даже совершенно неправославных элементов», в частности у В. Соловьева, вопрошая: «Назовите хотя бы трех истинно православных мыслителей XIX или XX веков?»
Она писала о себе: «Жизнь моя протекла полноводной рекой и не без ярких моментов и впечатлений на фоне, однако, во-истину трагической эпохи». С таким настроем и подходом Лот-Бородина откликалась практически на все события своего времени: интеллектуальные, духовные, культурные, социально-политические и т.п.
Авторитет Лот-Бородиной как эксперта по патристической и византийской мысли был широко признан на Западе, в том числе такими известными католическими богословами, как доминиканцы Ив Конгар и Мари-Доминик Шеню, o. Валентин Бретон, считавший ее наследие родственным францисканской традиции, а также иезуиты Mарсель Виллер и Жан Даниэлу, который цитировал ее в своей известной книге «Platonisme et théologie mystique». Работы Лот-Бородиной приводил (хотя в полемическом контексте, как пример отрицания «слишком рационального» Августина Иппонского в православной среде) крупнейший специалист по истории античного христианства Анри-Ирене Марру. В 1996 г. ее фамилия, хотя и в искаженной версии как Loth Borovine, была упомянута папой Иоанном Павлом II. Мнением «мадам Лот» дорожил сам мэтр медиевистики Этьен Жильсон, который отмечал, что ее по праву можно считать историком не столько фактов, сколько идей.
Жизнь и деятельность Лот-Бородиной можно охарактеризовать тем самым словом, которым она определяла героя своих сочинений Николая Кавасилу: гуманизм, а еще точнее — христианский гуманизм. Она глубоко любила человека, сотворенного по образу и подобию Божиему, и подчеркивала его главную цель, состоящую в обожении. С юных лет Лот-Бородина посвятила себя изучению человека, особенно его величайшего чувства — любви, находящего свое выражение в литературе и достигающего своего апогея в божественной любви. Ее гуманизм имел не только теоретический, но и деятельный характер и находил свое проявление в поступках милосердия, бескорыстной помощи всем нуждающимся. Влияние Лот-Бородиной на развитие французской и русской эмигрантской мысли не подлежит никаким сомнениям.
В заключение стоит привести слова самой Лот-Бородиной из ее стихотворения «Photismos» (Просвещение):
"Какое нам имя безвестное
Дано будет в новой Стране?
Последнее имя, воскресное,
Огромные буквы в огне...
Вот свиток в руке развивается
У ангела вечной судьбы —
Лишь имя одно изрекается
Рабы или Божьей рабы.
И каждый поймёт во мгновение,
Услышав тот огненный зов,
Всей тайны своей откровение,
Кто был и на что он готов;
И судьбы откроются разные —
Спадёт с наших глаз пелена —
Страдая мы будем, иль празднуя,
Той книги читать письмен".
"Огромные буквы в огне" — это Откровение. Снятие покрова. В конце концов, пелена спадёт. И мы увидим: кто мы есть.
