
Расколы рождаются не там, где есть свобода, а там, где иссякает любовь.
Апостол Павел пишет в первом послании к Коринфянам странную вещь, не «увы, у вас бывают разномыслия», а «надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные» (1 Кор 11:19). То есть, разделение названо необходимостью. Печальная ирония в том, что разделения вспыхивают за трапезой единства: «Ибо, во-первых, слышу, что, когда вы собираетесь в Церковь, между вами бывают разделения, чему отчасти и верю» (1 Кор 11:18). Давайте нырнём в эту «кроличью нору».
Греческое слово, которое использует Павел – «δεῖ» (dei). Оно переводится как «надлежит», «необходимо», «неизбежно». В Новом Завете это слово почти всегда имеет промыслительный, онтологический оттенок. Не «случилось так, увы», а «так надлежит быть», точно так же, как «надлежит» Сыну Человеческому пострадать. А дальше – ключ: «ἵνα οἱ δόκιμοι φανεροὶ γένωνται» – «дабы открылись (проявились, стали явными) искусные (проверенные, подлинные)». Слово «δόκιμοι» (dokimoi) использовалось для обозначения монеты, прошедшую пробу огнём. Подлинную, а не фальшивую. И заметьте тонкость, которую отцы разобрали давно: Павел говорит не «дабы вы искусными явились», а «дабы открылись». Искусные и раньше были искусными — просто, как говорил Златоуст, «смешивались с другими». А буря, по его слову, делает известным кормчего (δόκιμοι невозможно опознать в мире, где нет испытания). Отсюда напрашивается вопрос: а может раскол — это не сбой, а структурный конфликт, встроенный в природу веры? Вспомним коринфские партии («я Павлов, я Аполлосов») или спор Павла с Петром в Антиохии (Гал. 2:11). Раскол дышал в спину Церкви уже при живых апостолах. Этот механизм запустился раньше, чем вера превратилась в земной институт. Почему так?
Помните, я закончил первую статью мыслью: «Кольцевая композиция Промысла — в действии!» Но почему именно этот расклад? Почему Промысл работает через разделение, а не через монолитное единство?
Ответ, как мне думается, кроется в одной дерзкой догадке: в самом основании Любви заложена вилка между двумя невозможностями. С одной стороны — единство без свободы. Ведь единство без свободы, это Вавилонская башня, тоталитарный рай, где все улыбаются, потому что у них нет выбора не улыбаться. С другой, свобода, в которой единство или раскол — каждый раз, каждый день нужно выбирать заново (а значит, оно всегда рискует распасться). Потому что любовь онтологически невозможна без свободы. А единство без свободы — это оксюморон.
Христос не пришел дать удобную, бесконфликтную религиозную систему. Он пришел как меч, рассекающий души, чтобы отделить истинное от поддельного. Помните слова Основателя: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч» (Мф. 10:34). И в Послании к Евреям: «Слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа» (Евр. 4:12). И, наконец, в Откровении: «Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасёт их жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя». (Откр. 19:15). То есть, слово Божие — меч.
Семя христианской проповеди по своей природе и является мечом. Оно не может быть удобным априори. «Тогда Иисус сказал двенадцати: не хотите ли и вы отойти? (Ин.6:67)». Слово Христа требует тотальной трансформации. Семя, которое потенциально содержит разделение, не может прорасти без него. Это его онтологическое свойство. Почему?
Потому что падший, ограниченный человеческий разум и сердце не могут вместить парадоксальную полноту Писания. Человек не может вынести напряжение между абсолютной Милостью и абсолютной Истиной, между радикальной свободой и радикальным послушанием, между абсолютной благостью и абсолютной строгостью Суда.
Что делает человеческая психика в такой ситуации? Она бессознательно расщепляет Семя. Одни берут из Евангелия только «любовь» и «милосердие», отбрасывая «истину» и «святость», превращая веру в мягкотелый, бесхребетный гуманизм. Другие берут «истину», «закон» и «святость», отбрасывая «милосердие», превращая веру в фарисейский фарс, инквизицию или обрядоверие.
Таким образом, «разномыслия» — это не ошибка. Это различающий механизм Промысла. Ведь Симеоново «знамение пререканий» относится не к Церкви, а к Христу. То есть, спотыкаться будут не о церковную институцию, а о Него. Столкновение запрограммировано в самой Встрече: Бог, ставший человеком, не может быть нейтральным символом. Почему? Потому что Его приход — это не новое философское учение, которое можно положить на полку рядом с другими. Это вторжение Абсолюта в относительность! И ещё. Симеон заканчивает словами «да откроются помышления многих сердец» (Лк. 2:35). То самое «откроются» (ἀποκαλυφθῶσιν), что и у Павла «открылись искусные». То есть, Симеон и Павел описывают один механизм разными словами.
Земная институция наследует это свойство — как тень наследует форму тела. Тень всегда вторична, всегда искажена. Она зависит от угла падения света, от рельефа поверхности, на которую падает. Однако не будем забывать, что тень отбрасывает только то, что реально существует. Туман тени не даёт. Миф и сказка тоже. История Церкви, со всеми ее расколами, соборами, анафемами, кострами и кровопролитиями — это гигантская, искаженная, часто уродливая тень, которую отбрасывает на плоскость человеческой истории Личность Иисуса Христа. Когда люди воюют за институцию, они воюют за собственные проекции-тени Христа. Или те, которые они считают единственно верными.
Мы пытаемся удержать Истину силой (империя), но она раскалывается. Мы пытаемся удержать её интеллектом (догматические споры), но она уходит в сухую схоластику. Мы пытаемся удержать её большинством и получаем толпу, готовую жечь Гуса.
Что ещё очень важно? Раскол почти никогда не происходит по той причине, ради которой начинался. Фотиево разделение началось как спор о месте Болгарии в каноническом поле, а стало прологом Великого раскола 1054 года. Реформация решала проблему индульгенций, а расколола Европу. Формальная причина русского раскола традиция и обряд, а в итоге —кровопролитие, массовые казни, огненные гари и кровоточащая рана до сих пор. Разумеется, любой раскол декларирует себя не как раскол, а как единство: мы все святы, а вы — сектанты!
Напомню читателям о самом первом в истории «демократическом» расколе против священства. Это история о Корее, Дафане и Авироне, которые восстали против Моисея и Аарона, заявив: «Все общество, все святы, и среди их Господь! почему же вы ставите себя выше народа Господня?» (Чис. 16:3). И тогда Моисей произнес страшные слова о необходимости отделения: «Отойдите от шатров нечестивых людей сих» (Чис. 16:26). Земля разверзлась, и первые раскольники живыми сошли в преисподнюю (шеол).
Но означает ли это, что история Церкви — бессмысленный бег «белки в колесе»? Означает ли это, что человечество обречено бесконечно ходить по замкнутому кругу одних и тех же трагедий?
Нет. И вот почему. В большой литературе и богословии кольцевая композиция всегда предполагает возвращение на новый уровень понимания. Кольцо, на самом деле не кольцо, а спираль. «Белка в колесе» бежит на одном месте. Спираль отличается от колеса не геометрией, а памятью. Колесо крутится без памяти: каждый оборот стирает предыдущий. Спираль прибавляет только там, где предыдущий виток помнят. И ещё. Очередной виток не возвращает в исходную точку, а прибавляет слово. В любом расколе есть место для того, чьё слово переживёт раскол.
Самый первый раскол между «иудеохристианами» (требовавшими соблюдения ветхозаветного закона) и апостолом Павлом (проповедовавшим свободу во Христе) родил главное слово универсализма: «Нет уже Иудея, ни язычника... ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3:28). Без этого христианство навсегда осталось бы замкнутой ближневосточной сектой. Арианский спор дал Церкви Никею («единосущный Отцу»), иконоборческая буря привела к кристально ясному богословскому обоснованию иконы как свидетельства Боговоплощения. Даже трагический раскол Реформации заставил христианство заново открыть забытое слово о личной, непередаваемой ответственности каждого человека перед Творцом и подарил народам Библию на их родных языках.
Промысел, как известно, чертит прямыми линиями по кривым линейкам человеческой жестокости и рыхлый материал раздоров оказывается субстратом, из которого что-то выстраивается. Потому что у Бога нет другого материала, кроме свободных и потому несовершенных людей, а свободные люди не могут не спорить. Не могут не использовать властные рычаги и тяжелую поступь государственного Левиафана, чтобы аннигилировать своих оппонентов. И потому кольцевая композиция — не дефект замысла, а его единственно возможная форма в условиях свободы.
Если бы история была только прямой линией, мы бы жили в утопии, которая невозможна для падшего мира. Если бы она была замкнутым кольцом, мы бы жили в аду бессмысленных повторений. Спираль означает, что мы, скорее всего, возвратимся к тем же самым искушениям (гордыне, желанию разделить, властвовать, осудить), но у нас есть шанс пройти это на новом уровне, оставив после себя не пепел, а новое слово — слово покаяния, примирения или мученического свидетельства.
И ещё, прямая линия подразумевает, что человечество может постепенно, своими силами, построить идеальную Церковь на земле, отточив каноны и уничтожив ереси. Кольцевая композиция опровергает это. Промысл намеренно позволяет проходить по кругу, чтобы мы исчерпали все наши человеческие проекты «абсолютной истины».
Но как быть с молитвой Христа «да будут все едино, как Мы едино» (Ин. 17:21)? Разве она не предполагает единства здесь и сейчас?
Единство, которого можно добиться силой, — не то единство, о котором молился Христос. Молитва Христа «да будут все едино, как Мы едино» (Ин. 17:21) часто понимается превратно. Это не стартовая точка, это финишная черта, к которой мы идем через горнило испытаний. Моление «да будут все едино, как Мы едино» описывает единство любви, а любовь, которую можно принудить, не любовь. Да и потом, «да будут все едино» — молитва, а не констатация.
В реальной истории единство всегда предстоит, а не состоялось. Неслучайно Христос задает горький вопрос: «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк. 18:8). В греческом оригинале глагол в Его молитве о единстве стоит в наклонении молитвенного желания и цели, а не в изъявительном наклонении свершившегося факта. Это единство отнесено не к нынешнему веку, а к полноте будущего — к тому, что богословие называет эсхатологией (разумеется, в этой статье я не касаюсь тайны мистического единства в Крещении и Евхаристической Чаше).
Вот почему каждый исторический виток заканчивается новым расколом: достигнутая, оформленная, законсервированная единственность тут же перестаёт быть живой. Кольцо замыкается, но замкнуть его окончательно в истории нельзя — оно всегда размыкается. И на каждом витке нас ожидает очередной малый Апокалипсис. Не в смысле глобальной катастрофы, а в изначальном смысле этого слова: ἀποκάλυψις, «снятие покрывала», обнажение того, что уже жило в сердцах.
Раскол не создаёт разделение из ничего. Он лишь проявляет ту невидимую трещину, которая уже существовала внутри. Раскол — форма, которую проверка принимает в грешном материале. Вероятно, что в ином материале она принимала бы иную форму, но проверку не отменил бы никто.
И здесь мы подходим, быть может, к самому важному.
Если раскол был всегда и будет всегда — то живым признаком семени оказывается как раз его способность раскалывать. Идея, которая никого не рассекает, — не семя, а монумент. Монумент не меняет жизнь, не требует покаяния, не задевает моё эго. Да и на монументах раскола не бывает, потому что с ними ничего не делают, возле них фотографируются. Формула, оставшаяся целой за тысячи лет, не доказывает своей чистоты. Она доказывает, что её перестали проживать.
Евангелие проживают — и потому оно рассекает. Вот поэтому живое семя опасно. Оно требует, чтобы ты умер для своего старого -я-, чтобы прорасти. Оно вторгается в мою внутреннюю территорию. Жизнь, пробивающаяся сквозь асфальт человеческих догм и амбиций, всегда вызывает трещины. В этом смысле история расколов не позорная страница Церкви, а доказательство живости Слова: мёртвое не кровоточит! Живое тело реагирует на разрез болью и кровью. Семя, обещавшее разделение и прорастает разделением. Ведь Евангелие — это и есть рассекающее Семя, а мы — мутная почва. Мир, в котором есть свобода, заведомо содержит раскол как возможность.
Я думаю, что в семени содержится не сам раскол, а его возможность. Причина этого не в «дефекте семени», а в его природе. В семени заключена любовь и свобода, но любовь и свобода, встречая человеческую почву, дают раскол так же неизбежно, как свет, проходя через мутную среду, даёт рассеяние. И хотя рассеяние уменьшает прямизну, но не отменяет ни направление, ни Источник. Свет не «загрязнён» — это среда мутная.
Истинное единство начинается не с подписания документов о примирении юрисдикций, а с момента, когда ты, видя раскол вокруг, отказываешься брать в руки камень, потому что знаешь: мёртвое не кровоточит, а живое требует милосердия, а не аннигиляции.
Христианину нет нужды строить Вавилонскую башню земного совершенства. Христианин как пилигрим всегда идёт к горизонту. А горизонт по своей природе недостижим в рамках земной географии; он лишь задает направление Пути...
А Промысл, возвращая нас в исходную точку, но уже без иллюзий, как-бы говорит: «Вы видите, что ваши методы не работают? Тогда попробуйте Мой — милосердие вместо камней».






