1938 год, Днепропетровский обком партии. Внешняя комиссия листает личные дела — и они начинают трещать по швам одно за другим. Глава обкома товарищ Зинченко на бумаге числится сыном небогатого крестьянина, а по факту — Зайончик, отпрыск состоятельного купца. Его сосед по этажу, начальник местного НКВД Успенский, вписал себе в биографию отца-лесника из-под Тулы вместо настоящего отца-черносотенца. Проверяющие идут по списку дальше — и упираются в личное дело человека, который в свое время привел обоих в партию.
Человека этого зовут Никита Сергеевич Хрущев, и его собственная анкета к тому моменту утверждена намертво: сельский паренек, шахтер, выбившийся своим умом, будущий генсек, при котором вся страна получила квартиры. Программу жилья, к слову, придумали еще до него — он ее только достроил. Освободил из тюрем бандеровцев — тоже его рук дело, и стране это вышло дорого. Фигура, прямо скажем, спорная. К этому образу стоит добавить и менее известный эпизод войны: летом сорок первого Хрущев предлагал выжигать на сто километров вглубь от линии фронта деревни, поля и леса — чтобы не достались немцам, если те прорвут оборону. Идею не поддержали: фронт мог там и не прорваться, а деревни было уже не вернуть. Но с фамилией, казалось бы, вопросов быть не должно.
Ставить точку тут вроде бы можно. Но есть версия историка Николая Зеньковича, специалиста именно по таким биографиям, — и она эту точку убирает. Насколько она достоверна, сказать сложно: к документам, на которые он ссылается, доступа сегодня ни у кого нет. Смотрите, что он нашел.
По данным Зеньковича, когда чекисты добрались до родной деревни Хрущева — Калиновки, — местные не вспомнили никакого Хрущева. Зато прекрасно помнили внебрачного сына польского помещика Александра Гасвицкого, которого отец в свое время откупил от армии.
Шахтера там тоже не вспомнили.
Совпадение? Возможно — только совпадений для одной деревни уже многовато.
Того самого сына помещик потом пристроил управляющим в имение приятеля, немецкого землевладельца Кирша. Ровно двадцать лет было ему в 1914-м, в разгар мобилизации. На фронт он почему-то не попал.
Сейчас кто-то скажет: мало ли совпадений бывает в архивах, деревня могла и напутать. Соглашусь — могла. Скрывать польское происхождение тоже было не обязательно: Рокоссовский, тоже поляк, дослужился до маршала и корней своих не прятал. Но, судя по тем же анкетам, в украинской парторганизации конца тридцатых фамилию меняли, похоже, не по паспорту, а по настроению.
У Зеньковича Хрущев вообще получается фигурой не самой удобной: уклонист призывного возраста, участник троцкистского кружка, человек, которому есть что скрывать помимо фамилии. Официальные архивы это почти не проверить — нужных бумаг либо нет, либо в них не хватает именно той страницы.
Есть у Зеньковича и расшифровка пленки — предположительно запись самого Хрущева, где тот вспоминает разговор со Сталиным в перерыве заседания Политбюро. Ежов, по этой версии, успел доложить о польских корнях, и Сталин напрямую спросил, какая у собеседника фамилия на самом деле. Хрущев уверял, что фамилия его действительно Хрущев, и, судя по дальнейшей карьере, ему либо поверили, либо просто не стали проверять.
История Зайончика и Успенского, с которых мы начали, тут не совпадение, а система: фальшивые биографии в украинской парторганизации конца тридцатых были почти нормой карьерного роста. Если фамилии меняли ближайшие помощники, что мешало сделать то же самое первому секретарю?
Если все эти совпадения — не совпадения, настоящая фамилия Хрущева вовсе не Хрущев, а Гасвицкий. Официальных опровержений за прошедшие десятилетия так и не появилось.
Между нами: я был уверен, что уж фамилию человека, тридцать лет провисевшего на первых полосах газет, перепутать невозможно. Оказалось, можно — если сверить ее толком не с чем.
Такие личные дела похожи на музейную табличку, где стерлось одно слово: подойти ближе и прищуриться хочет каждый, а прочитать его заново не может никто. Чья версия вам ближе — сельского обкома с его анкетами, помещичьей родословной или того самого личного дела, которое так никто и не предъявил?
