Подросток всегда уверен, что его обделили.
Мальчик из города Ларсы считал ровно так же. Только он не хлопнул дверью: позвал писца, взял кусок сырой глины, холодной и липкой, и продиктовал матери всё, что накипело. Начало второго тысячелетия до нашей эры.
Табличку нашли, прочли и с тех пор пересказывают в каждой второй книге про Месопотамию — обычно ради смеха. А самое интересное там прячется в первой строке, ещё до всякой жалобы. Но по порядку.
Сначала боги. Иддин-Син — так зовут автора — желает госпоже Зину долгих лет, здоровья и милости от Шамаша, Мардука и Илабрата. Разогрев занял две строки.
Потом он переходит к делу: у благородных людей наряды год от года всё краше, а его собственные — всё скромнее. Вывод сын делает сам: мать, надо думать, перешивает ему старое и на новом экономит.
Смотрите, что дальше. Шерсти в доме, пишет он, столько, что её впору есть. А сам он ходит в обносках, колючих на локтях.
И тут в письме появляется Адад-иддинам, сын отцовского подмастерья. У него два новых костюма.
Два.
Не «поновее», не «поприличнее». Просто два, у парня из семьи подмастерья, пока Иддин-Син донашивает единственное. Знакомое чувство?
Главный удар припасён на конец: его-то она родила сама, а соседского мальчишку всего лишь взяли в дом после чужой свадьбы. И любят почему-то его.
Теперь про ту самую первую строку. Открывается письмо служебной формулой: скажи госпоже Зину, так говорит Иддин-Син.
Это не обращение к матери, а инструкция тому, кто будет читать вслух. Представляете, как это звучало в чужом исполнении?
Значит, шершавую глину разбирала не она, а приглашённый грамотей — послания в ту эпоху диктовали и слушали, а не разворачивали в одиночку у окна. Выговорить такое при постороннем человеке мальчику, естественно, не помешало.
Сейчас кто-то скажет: пацан просто канючил обновки, при чём тут наука. Канючил, не спорю. Но одежда в Месопотамии работала документом: по мягкости шерсти читали, из какого ты дома и чего стоишь. Сын требовал не тряпок — он требовал, чтобы его не путали с прислугой.
Про самого Иддин-Сина специалисты говорят осторожно: вероятно, школяр, вероятно, жил отдельно от родителей, пока учился. Мне в этом двойном «вероятно» больше проку, чем в стройной версии, которую некому проверить.
А вот про усыновление известно куда точнее. Брали в семью там чаще всего не сирот с улицы, а детей при новом браке отца. То есть за одной строчкой стоит чужая развалившаяся и заново собранная семья — и мальчик пустил её в ход не задумываясь.
Я в четырнадцать давил на своих ровно этим же. Без глины и без Шамаша, зато с горячими ушами и полной уверенностью, что меня тут держат за прислугу.
Иддин-Син просил новый костюм. Получил бессмертие.
Что зацепило сильнее — шерсть, которую впору есть, два костюма Адад-иддинама или строчка про нелюбовь? Хватит одного слова. Наберётся десяток голосов за третье — сяду и разберу отдельно, как в Месопотамии писали домой и что отвечали на такие письма.
