В авраамических религиях, которые называются монотеистическими (я не буду сейчас касаться христианской идеи троичности божества, поскольку принцип монотеизма в христианстве жестко-рафинирован), неявно присутствует государствообразующая идея. Дело в том, что монотеизм по своей природе универсален, что предлагает не просто культ, а всеобъемлющий образ жизни и устройства общества, подчиненный единой высшей воле. Идея Единого Бога исторически стала самым мощным инструментом консолидации. Далее, если Бог один, Он является абсолютным источником не только бытия, но и истины, и права. Это означает, что человеческий закон не может быть просто "договором сильных" или "волей большинства". Он должен стремиться отражать объективную, Божественную справедливость.
Более того, механизм "свой / чужой" в этой парадигме работает безотказно, потому что он опирается не на временные договоренности или экономическую выгоду, а на онтологическую границу. Это не просто "мы говорим на разных языках". Это: "мы служим Истине и сохраняем Завет, а они — вне его".
Тора — это ведь не только богословский текст, но и конституция. Галаха (еврейский закон) регулирует всё: от уголовного права и судопроизводства до сельского хозяйства и гигиены. Идея «царства священников и народа святого» в земле Обетованной — это классическая государствообразующая матрица.
Пророк Мухаммед был не только духовным вождем, но и главой государства (Медина). Шариат — это всеобъемлющая социально-правовая система, а концепция Уммы предполагает надэтническую политическую и правовую общность, которая исторически реализовывалась в форме халифата.
При этом важно отметить: будучи наиболее консервативной среди современных мировых религий, ислам остается и наиболее политизированной, социально ориентированной системой. С самого начала власть и вера – едины. Там, где это возможно, ислам стремится определять содержание не только мировоззренческих ориентаций людей, но и социально-политических норм, институтов, способов поведения и участия людей в реальной жизни. Если ранее ислам исторически полемизировал с христианством, то сегодня главным вызовом для исламской идеократии является новое глобальное течение — модернизм, "новая нормальность" и однополярный мировой порядок, воплощением которого для исламского мира выступает Запад. Поэтому современная исламская риторика часто строится на антимодернизме и беспощадной критике финансовой плутократии, культа денег и либерализации экономики, которые, по его убеждению, ведут к бездуховности, алкоголизму и маргинализации. Именно от лица обездоленных слоев, страдающих от резкого имущественного расслоения, ислам и выступает в своей цивилизационной борьбе, видя в прозападной "шкале ценностей" угрозу ядру своей цивилизации.
Более того, древний ислам принципиально не знает и не признает института царской власти в привычном нам понимании. Понятие "мульк" (царская, деспотическая власть) в ранней исламской традиции несло отрицательный, ругательный оттенок, противопоставляясь справедливому правлению, основанному на Законе. Это создает уникальную матрицу: власть легитимна лишь как служение Умме и Богу, а не как сакрализация личности правителя.
В христианстве всё тоньше и драматичнее. Изначальный посыл Христа: "Царство Мое не от мира сего" (Ин. 18:36). Ранняя Церковь была внегосударственной и часто гонимой. Но идея "симфонии властей", после того как христианство стало религией империи, ждала своего часа. И все же христианская государствообразующая идея заключается не в построении теократии, а в том, чтобы земной град служил высшим целям, не мешая спасению.
В идеале единобожие предполагает и единство исповедующих эту религию людей. Перед лицом Абсолюта все земные различия теряют онтологический вес. Социальный статус не определяет ценность человека для Бога. Однако, отрицать социально-политическую организацию общества как пирамиду — это улетать в идеалистическую ввысь. Правда эта пирамида власти и привилегий есть иерархия порядка, закона и служения. "Кому много дано, с того много и спросится" (Лука 12, 48). Это закон духовной вселенной, потому что благодать и дары даются не как награда за заслуги, а как инструмент и долг (= прозрачность, ответственность, служение). Так, дипломат и публицист Ф. И. Карпов, современник Филофея, в послании к митрополиту Даниилу обсуждая вопрос, чтó необходимо для того, чтобы гарантировать "вечность царства" отвечал, что "Закон и Правда" нужны ему прежде всего, а не терпение как норма социально-политической жизни.
Да, я знаю аргументы апологетов матрицы: смирение и подчинение Богу, в государствообразующей парадигме сознания, предполагает и смиренное подчинения институтам власти (политической и священнической), как легитимным представителям власти небесной в нашем профаном мире. А значит, сопротивление им равносильно богоборчеству. Потом, начинают рассказывать про первого революционера, имя которому Люцифер.
Но, как гениально заметил Гёте: "Нет ничего более непоследовательного, чем абсолютная последовательность". Пытаясь довести идею покорности до абсолюта, апологеты системы сами впадают в глубокое противоречие с Писанием.
Христос в Евангелии от Матфея (22:21) произносит фразу, которая бетонирует не только пределы, но и устанавливает границы. Смысл не в том, что у кесаря и Бога есть свои "разные сферы", и они мирно сосуществуют. Смысл в том, что кесарь имеет власть ТОЛЬКО над тем, что ему принадлежит (монета, тело, налоги и т.д.). Но как только кесарь требует того, что принадлежит ТОЛЬКО Богу (совесть, веру, внутренний человек, поклонение), — он выходит из своих полномочий, и его власть становится нелегитимной именно в этой конкретной точке.
Как только государство требует от человека того, что принадлежит только Богу, оно превращается в "Зверя" из Откровения. "Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам" (Деян. 5:29). То есть сама Церковь в своем основании заложила право и обязанность неповиновения священнической власти, когда та противоречит воле Божией. Пророк, пресвитер, епископ, царь — они легитимны только постольку, поскольку они слуги Истины. Как только они начинают подменять Истину своим авторитетом, они теряют легитимность, и верующий обязан подчиниться Богу, а не им. Земное государство (даже самое христианское из христианских) никогда не является и не будет являться Градом Божьим. Оно — лишь временный инструмент для поддержания порядка в нашем падшем мире. И, желательно, порядка божественного.
Как только власть — политическая, священническая или цифровая — начинает требовать абсолютного подчинения, как только она превращает человека в данные или функцию, как только она претендует на место Бога — она теряет легитимность. И тогда остается только одно: "Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам".
Мне могут возразить: разве языческая Римская империя не обладала мощнейшей государствообразующей идеей и сакрализацией власти? Разве император не был Pontifex Maximus, верховным жрецом, а культ императора не скреплял империю?
Обладала. Но разница – в онтологическом векторе. Государство само по себе было высшей ценностью, а боги (включая обожествленного императора) были его проекцией и инструментом. Власть не отражала высшую Истину. Она сама себя делала истиной, а, следовательно, империя обладала высшим смыслом бытия.
Авраамический монотеизм совершает революционный переворот! Он помещает источник Истины и Права вне и над государством. Бог не является инструментом империи. Наоборот, империя призвана служить Божественному закону. Земной град всегда судится Градом Небесным. Именно эта трансцендентная дистанция между властью земной и властью Небесной создает экзистенциональное напряжение. Монотеизм привносит в государствообразующую идею не просто "скрепу", а объективный критерий легитимности, который стоит выше кесаря.
В языческой парадигме государство изначально претендует на абсолют. Там нет "границы", которую можно пересечь, потому что граница уже стерта: кесарь и так бог (или его наместник).
Концепция "Зверя" из Откровения Иоанна Богослова возникает только в монотеистическом контексте! Зверь – это не просто жестокий правитель. Зверь – это государственная машина (Левиафан), которая преодолевая трансцендентную границу и присваивая себе то, что принадлежит только Богу (поклонение, абсолютную лояльность совести) и становится, по Августину "большой шайкой разбойников".
