В продолжении:
"Благословлена та, которая уверовала, что Господь исполнит Свои обещания ей!"
(Лука 1:45)
Вы не задумывались над смыслом этой цитаты от Евангелиста Луки? Это же первое благословение в истории Нового Завета — и оно произнесено женщиной женщине. Женщина (Елисавета) первой благословляет другую женщину (Марию) за её веру. Ещё до Рождества Христова, до Пятидесятницы, до первых мучеников — уже тогда, в тишине дома священника Захарии, женская вера была признана достойной Божьего обетования. Заметьте: не "та, что родила", не "та, что молчала", не "та, что покорилась" — а та, что поверила. И эта вера — не пассивная роль, не послушание, не служение стала основанием для благословения.
Так ещё до начала Евангелия закладывался фундамент: женщина способна не только принимать Откровение, но и узнавать его в другой женщине. Она — не "сосуд греха", а свидетель, не тень, а светоч. И этот свет не угаснет в первые века Церкви — он вспыхнет в пещерах мучениц, в домах диаконисс, в экстазе пророчиц. И когда христианство уйдёт из еврейских пределов в эллинско-римский мир, оно обретёт почву, уже подготовленную веками: мир, где женщина давно была устами божественного...
Эллинский мир встретил юное христианство с очень древним наследием. Верой в то, что женская душа острее чувствует божественное. Так например, главным лицом Дельфийского оракула была жрица. Или к примеру весталки, которые являлись хранительницами вечного огня в храме Весты. А это был священный символ домашнего очага всей Римской империи. Их девственная чистота считалась гарантией благополучия всего государства! Они обладали особыми правами: могли владеть имуществом, давать показания без клятвы (!), а их прикосновение освобождало заключённых. Чрезвычайно популярный в Римской империи культ египетской богини-матери Исиды, а также культ "Великой Матери" Кибелы (официально принятый в Риме в 204 г. до н.э.), пифии, сивиллы создавали благодатную почву для сеятелей Благой вести. От Дельфийских скал до Капитолийских холмов, от Нила до Тибра — женщина была голосом, сквозь который говорило Божественное.
Гениальный ход христианства в том, что оно не "изобретало" новую женщину, а утилизировало античный архетип женской духовности. Будучи эсхатологической религией "горящего сердца" ("Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге?" (Лк 24:32)), оно не могло игнорировать этот бесценный ресурс. Я говорю о человеческой способности к принятию Откровения, которую Бог Сам готовил многие века.
Природная способность женщин к душевному горению, преданности, духовному порыву, жертвенности и сделала их будущими: апостолами, мученицами и пророчицами. В первые два века христианства пророческий дар ценился выше административного чина епископа. Напомню читателю, что пророческий дар, это не предсказание будущего (оно вариативно), а публичное возвещение воли Бога. И да, эсхатологический импульс ранней Церкви делал этот женский дар особенно ценным. Если мир вот-вот кончится, если Суд близок, если каждое слово может быть последним, — тогда не время для бюрократии, а время для пророчеств. А пророчество — это дар, а не должность. И он нисходит тому, чьё сердце открыто, а не тому, чья рука возложена.
Например, эсхатологическое движение монтанизма (II век), где пророчицы Присцилла и Максимилла считались устами Духа Святого, это яркое свидетельство этой древней традиции. Как писала исследовательница раннего христианства Юлия Николаевна Данзас, Монтан — бывший жрец Кибелы, прошедший через оскопление ради служения "Великой Матери", — принёс в христианство не только ревность к святости, но и языческую форму экстаза. Его проповедь была огнём: он возвещал скорый Суд Божий, требовал полного отречения от плоти, призывал к жизни обращённой лицом к небу.
Но истинным сердцем этого движения были две женщины — Прискилла и Максимилла. В состоянии духовного восхищения они говорили от имени Духа, их слова будоражили целые регионы. В малых фригийских городках Пепузе и Тимиуме обыденная жизнь словно испарилась: люди разрывали брачные узы, отказывались от земных забот, погружаясь в мистическую экзальтацию. Это было не безумие — или, по крайней мере, не только безумие. Это был крик души, жаждущей чистоты в мире (как и сегодня очень многие жаждут этого!), который уже начал мириться с компромиссами.
"Вскоре волна этого восторженного мистицизма разлилась по всему христианскому миру, охватила всю Малую Азию, Сирию, Египет, проникла в Рим, в африканские Церкви, в далекую Галлию". (См. Юрий Николаев "В поисках Божества. Очерки истории гностицизма")
Для нашей темы необходимо отметить вот что. Критики монтанизма (наприм., Аполлоний Эфесский) сравнивали экстатическое состояние Присциллы и Максимиллы с поведением языческих жриц. Они обвиняли их в том, что те не имеют божественного вдохновения, а занимаются "языкоблудием" и одержимы демонами. С другой стороны, Юстин Философ относился без предубеждений к новым пророчествам, а великий Тертуллиан позже сам стал яростным защитником этого апокалиптического движения. Так рождались вопросы будущих тысячелетий: Где граница между истинным пророчеством и заблуждением? И почему женский голос чаще других оказывается в эпицентре этой проблемы?
Первоначальное христианства, как сказали бы сегодня, это сетевая структура состоящая из множества самостоятельных общин, связанных не иерархией, а верой, любовью и странствующими учителями. Женский энтузиазм (дословный перевод означает "внутри Бог" или "Бог внутри") делал их идеальными миссионерками. Но не только миссионерками. Например, состоятельные женщины, такие как Лидия из Филипп, предоставляли свои дома для христианских собраний. Давали гостеприимный приют странствующим проповедникам (таким как апостол Павел), укрывали гонимых и финансово поддерживали общины, что тогда было очень важно. Всё это давало женщинам огромный неофициальный авторитет. В мире, где христианство существовало на грани выживания, тот, кто давал кров и хлеб, давал и будущее Церкви.
"Ибо где двое или трое собраны во Имя Моё, там Я посреди них" (Мф. 18:20). Но чтобы эти "двое или трое" могли собраться — кто-то должен был открыть дверь.
Кто-то должен был зажечь светильник, накрыть стол в доме, спрятать свитки под полом, накормить уставшего странника, укрыть гонимого от доносчика. Церковь рождалась не только в слове, но и в открытой двери. А ключ от этой двери часто держала женщина.
Помните из "Деяний святых апостолов" когда Павел приходит в Филиппы, он не ищет синагогу — он идёт к реке, где собираются молиться женщины: "В день же субботний мы вышли за город к реке, где, по обыкновению, был молитвенный дом, и, сев, разговаривали с собравшимися там женщинами" (Деян. 16:13). Там он встречает Лидию. А далее: "Когда же крестилась она и домашние её, то просила нас, говоря: если вы признали меня верною Господу, то войдите в дом мой и живите у меня. И убедила нас" (Деян. 16:15).
Ранняя Церковь не просто "допускала" женщин — она держалась на них!
Именно женский фактор стал эмоциональным клеем первых общин, без которого христианство осталось бы сухой иудейской сектой апокалиптического толка (таких в то время хватало). Женский эсхатологический огонь — это духовное пламя, в котором новая вера не только жила, но и светила миру.
И хотя позже административные запреты и "мужская" логика иерархов пытались стереть этот след, первоначальный импульс христианства навсегда остался женским. Ведь именно чуткое женское сердце первым узнаёт Воскресшего — пока холодный разум мужчин ищет неопровержимых доказательств и авторитетных мнений.
Если мы откроем Евангелие, то увидим картину революционную для I века: Учитель, Который не просто допускает женщин в Свой круг — Он делает их своими ближайшими свидетелями. Христос первым разрушил стену иудейского формализма. Он не избегал, а встречал. Беседовал с самарянкой у колодца — несмотря на двойной запрет (она — женщина и язычница). Принимал слёзы грешницы и помазание миром, как акт прозрения и поклонения, достойный памяти "во всём мире". Позволял Марии сидеть у ног Его, как ученику, — вопреки обычаям, где женщине полагалось быть на кухне, а не в школе. Но самый поразительный жест — это доверие первой вести о Воскресении. Именно женам-мироносицам, и прежде всего Марии Магдалине, Христос поручает сказать миру: "Он воскрес!" А ведь, как скажет позже апостол Павел: "если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша" (1 Кор. 15:14). Что же это получается? А получается, что основание всей христианской веры — доверено женскому голосу. Не второстепенному. Не дополнительному. А первому.
В апокрифическом, невероятно-популярном среди ранних христиан, "Деяния Павла и Феклы" (приблизительно 160–190 гг. н. э.) рассказывается о знатной девушки Фекле из Иконии. Услышав проповедь апостола Павла о "блаженстве чистых", она разрывает помолвку и отказывается от брака. В тексте христианство представлено как религия, дающая женщине свободу от социальной и семейной диктатуры того времени через обет девства. Что интересно? Фекла — не просто последовательница великого апостола языков. Она проходит через серию чудесных спасений и в итоге совершает немыслимое для канонических текстов. В решающий момент она прыгает в бассейн с водой, крестя себя сама!
Далее она коротко стрижет свои волосы и надевает мужскую одежду, чтобы путешествовать и проповедовать наравне с мужчинами. Разумеется, этот апокриф прямо противоречит словам из Первого послания Павла к Тимофею, где говорится: "жене учить не позволяю" и "спасется через чадородие". Тогда как в "Деяниях" спасение происходит как раз через отказ от чадородия и через прямое право учить. Хотя Тертуллиан и осудил эти Деяния, называя их вымыслом и писавшим, что некий пресвитер из Малой Азии признался в фальсификации "Деяний", утверждая, что мол сочинил их "из любви к Павлу", равноапостольная Фекла стала одной из самых почитаемых христианских святых. В сирийской традиции она почитается как святая равноапостольная Фекла Иконийская. В Русской православной церкви день памяти святой первомученицы равноапостольной Феклы Иконийской отмечается 7 октября.
В некотором смысле, раннее христианство было "женственным" в своей основе (милосердие, сострадание, целомудрие, жертвенность, интуитивное познание Бога). Изначально оно видело в женщине духовного визионера (см. "Страсти святых Перпетуи и Фелиситаты"). Она была тем самым "тонким приемником", который ловил волны божественного света, недоступные для более "грубого" мужского восприятия того времени. И только позже, став государственной религией Рима, христианство приобрело жесткие "мужские" черты имперской иерархии. "Нежность" первых веков была заменена суровостью церковных канонов.
Даже апостол Павел, чей авторитет сегодня используют для оправдания запретов женщинам, не мог обойтись в своих миссионерских подвигах без них. Для древних христиан, его верная и преданная спутница прекрасная Фекла, была неотъемлемой частью жизни великого апостола. По рукам ходили бесчисленные "Деяния Павла и Феклы". О популярности этого текста в древности можно судить по количеству и географии сохранившихся рукописей. "Деяния Павла и Фёклы" сохранились не только на оригинальном греческом языке, но и в переводах на латинский, сирийский, коптский, армянский и старославянский языках. Это яркое свидетельство того, что "Деяния" были востребованы от Британии до Персии от Египта до Балкан. В Селевкии (современная Турция) даже возник огромный паломнический комплекс известный как Святая Фекла. Это был целый город с церквями, гостиницами для паломников, банями. Люди со всего тогдашнего мира стекались за исцелениями и помощью. Образ Фёклы был повсеместным. Ее рисовали на саркофагах, настенных росписях, масляных лампах, глиняной посуде и даже на тканях. Чаще всего ее изображали в позе оранты (молящейся с воздетыми руками) между зверями, что стало самым узнаваемым её образом в христианской иконографии. История Фёклы была не просто апокрифической байкой старух, а руководством к самым решительным и радикальным действиям.
Фекла — символ того, что даже великий интеллектуал, такой как апостол Павел, нуждался в её духовной чуткости. Она была его живым ответом миру, где любовь важнее закона. Ведь именно Фекла бросала вызов львам на арене и проповедовала там, где мужчины почему-то молчали. Но уже во II веке голос "мужского порядка" в лице Тертуллиана начал протестовать: как это — Фекла сама крестит себя и получает право проповедовать? Справедливости ради стоит отметить, что критика Тертуллианом "Деяний Павла и Феклы" относится к его раннему апологетическому периоду (до перехода в монтанизм).
История Павла и Феклы — это последний великий пример той "теплоты" и равенства, которые заповедал Христос. Это была эпоха, когда дух был важнее буквы, а любовь — выше иерархии. Павел и Фекла стали прообразом того, что в позднейшей традиции назовут "духовным браком" или духовным соработничеством. Если бы Павел действительно считал женщин "вторым сортом" (как приходится слушать от некоторых фундаменталистов), то он никогда бы не допустил существования рядом с собой такой харизматичной фигуры как Феклы Иконийской — этого живого опровержение мнимого женоненавистничества великого миссионера.
"Деяния Павла и Фёклы" — это уникальный манифест древнего христианства, где харизма важнее жёсткой иерархии.
продолжение следует...
