В продолжении: Православие или Хаос: Последний рубеж Александра Панарина. Ч 1
«Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким!» Исаия 5:20
Три удара по совести: Как разрушали реальность
Александр Панарин задавал вопрос, от которого многие предпочли бы отмахнуться. Вопрос, лежащий на стыке философии, политики и духовности: «Как возможно, чтобы люди следовали злу – не по невежеству своему, а сознательно, с мефистофельской гордыней?»
Мы привыкли думать, что зло — это удел невежд, маргиналов или людей, ослепленных страстью. Но XX век показал иное. Зло стало «умным». Оно получило академические степени, цитировало классиков и носило дорогие костюмы.
Панарин писал свою книгу не для того, чтобы мы просто «знали» об этом. Он писал для того, чтобы мы поняли: то, что происходит вокруг — не случайность. Это результат системной работы по разрушению человеческой реальности.
В эпоху, когда традиции объявлены пережитком, само понятие «нормы» становится мишенью.
Православие в его понимании — это не пассивное утешение. Это восстание Реальности против Симулякров. Это решительное требование вернуть Совесть в центр мироздания.
Александр Сергеевич писал на грани: одной ногой он стоял в строгой науке, а другой — в пророческом предчувствии катастрофы. Это «биение духа» между строк — признак того, что он видел бездну, в которую катится мир, и пытался успеть предупредить нас.
Когда ты видишь, что вся современная культура строится на «песке» и обмане, а вокруг все делают вид, что это «прогресс», — становится страшно за человечество.
В главе «Добро и зло. Главный вопрос посттрадиционной эпохи» Панарин выступает не просто как ученый, а как патологоанатом смыслов: он препарирует процесс превращения «высокой культуры» в изысканную упаковку для духовной пустоты и насилия.
Но как случилось, что современная элита сама выписала себе «лицензию на безнаказанность»? Давайте разберем этот механизм.
Перед нами — три сокрушительных удара, которыми системно выбивали почву из-под нашей совести, заменяя живую реальность суррогатом
Удар первый. Ницше и Маркс: Мораль как заговор слабых
Всё началось с разделения мира на «посвященных» и «профанов». Панарин называет это «эзотерическим гнозисом».
Карл Маркс уничтожил органическую целостность мировосприятия. Он выделил профанную «надстроечную» видимость (мораль, религия, совесть) и изнаночную пружину мира, спрятанную в экономическом базисе.
Маркс свел человека к «желудку». Он сказал, что религия, совесть и любовь — это просто «обертка» над денежными интересами.
Следовательно, если духа нет, а есть только классовая борьба, то ради «прогресса» можно принести в жертву любого человека. Человек стал винтиком, а не ценностью.
Марксизм третировал старых революционных романтиков за то, что они сохраняли сочувствие к угнетенным, но не ведали скрытой основы угнетения.
Так возникло разделение на революционную массу, не ведающую объективных причин неравенства, и посвященную партийную элиту, ведающую о тайных экономических пружинах. Аморализм буржуазного бытия нашел парадоксальное соответствие в аморализме революционной теории.
Фридрих Ницше принадлежал к культурному авангарду. Ему была ненавистна буржуазия не как класс эксплуататоров, а как мещанство, скрывающее крамольные истины об инстинкте власти. Доброта, справедливость, сострадание — всё это категории мещанской «надстройки».
Тот, кто бесстрашно проник в эту скрытую истину мира и оказался достаточно последователен для того, чтобы претворять ее в практику безграничного самоутверждения, тот достоин причисления к элите господ.
Ницше возвращает человечеству «языческую правду» о превосходстве сильных над слабыми. Ницше сказал элите: «Вы — хищники, и это нормально. Мораль придумали овцы, чтобы вы их не ели». Он убрал барьер добра и зла, заменив его волей к власти. Теперь «сильному» всё позволено.
Так возник страшный союз. От Маркса современная элита взяла право смотреть на народ как на объект манипуляций, а от Ницше — самоощущение «сверхлюдей», стоящих по ту сторону добра и зла.
Как пишет Панарин, нынешняя элита — это «кочевники глобализации».
«Нынешняя элита — это кочевники глобализации, не чувствующие ответственности за почву. Им ближе холодный экстаз сверхчеловека, чем слезы соотечественника».
Совесть для них — это просто старый код, который они успешно «взломали».
Зигмунд Фрейд добавил к этому третий компонент. Для него наше сознание — такая же надстройка над базисом, как и для Маркса. Только роль «базиса» теперь играет бессознательное — темный океан инстинктов и либидо. Фрейд объявил Совесть не голосом Бога в душе, а всего лишь результатом репрессий и страхов. По сути, он сказал человеку: «Твои самые благородные порывы — лишь замаскированная похоть или агрессия».
Вместе они и создали схему: мораль — иллюзия, экономика — единственная реальность, инстинкт — единственный двигатель.
Так была сформирована «теория подозрения». Человек перестал доверять самому себе. Благородство стало считаться лицемерием, а верность принципам — психологическим отклонением. Теперь элита могла окончательно отбросить стыд: ведь если всё в человеке сводится к экономике и инстинктам, то «стыд» — это просто устаревший социальный вирус.
Но этого было мало. Разрушив совесть изнутри, нужно было разрушить язык — последнее средство общения с реальностью. И здесь на сцену выходит...
Удар второй. Соссюр: Когда слово отрывается от Бытия
Если Маркс и Ницше подготовили почву, то Фердинанд де Соссюр дал элите инструмент управления реальностью. Сегодня главенствующая на Западе философия постмодернизма представила нам еще одну форму гнозиса. Своим «Марксом» адепты этого движения считают создателя структурной лингвистики Соссюра.
Революционный переворот Соссюра связан с отказом от репрезентативной концепции языка. Традиционное языкознание выделяет обозначающее и обозначаемое (референт). Соссюр же пытается построить систему знаков, независимую от лежащих вне этой системы «вещей в себе».
Панарин прав: «Когда слово отрывается от бытия, оно превращается в вирус. Мы живем в мире, где имидж важнее поступка, а симулякр — важнее жизни».
Языковая знаковая система становится автономной по отношению к функции обозначения реальности. Знаки встречаются на языковом рынке, вступают во взаимные отношения безотносительно к тому, в каком реальном отношении находятся обозначаемые ими «референты». Он отрезал слово от предмета. Слово «совесть» превратилось в пустой контейнер, набор звуков, который можно наполнить любым содержанием.
Это был самый коварный удар! Если слова не значат ничего реального, ими можно манипулировать как угодно. Так родилась эпоха симулякров — копий, у которых нет оригинала. Ложь теперь называют «альтернативной правдой». Агрессию — «миротворческой операцией». Предательство — «гибкостью интересов».
Когда слово отрывается от бытия, оно превращается в вирус. В этом виртуальном мире имидж становится важнее поступка, а «правильная» картинка в телевизоре — важнее самой жизни. Элита получила право не просто лгать, а создавать свою реальность, где понятия Добра и Зла больше не имеют якоря в вечности.
Это стало фундаментом современного «конвейера смыслов». Сегодняшнее духовное производство — это автономный завод по выпуску знаков и имиджей, которым плевать на «так называемую действительность».
Подобно тому как финансовый капитализм печатает триллионы пустых фантиков, не обеспеченных реальным товаром, класс новых интеллектуалов штампует ценности, не обеспеченные правдой. «Экономизм лишил нас неба, превратив человека в потребителя. Но потребитель без духа — это всего лишь биологический материал в глазах новых хозяев мира».
Итак, что имеем? Ницше выдал элите «лицензию на хищничество" (право на зло). Маркс подвел под это научную базу, объявив совесть лишь надстройкой над кошельком. Соссюр вручил пульт управления реальностью, позволив называть тьму светом, а рабство — свободой. Вместе они создали мир-ловушку, где элита может творить что угодно, прикрываясь вывеской «прогресса»
Удар третий. Хайдеггер: Когда философия становится оправданием палача
Теория без практики мертва. И вот на сцену выходит Мартин Хайдеггер — мыслитель, который показал, как «высокая мысль» оправдывает концентрационные лагеря. Долгое время защитники Хайдеггера говорили: «Он ошибся, но его философия чиста». Публикация «Черных тетрадей» поставила в этом споре кровавую точку.
Хайдеггер не был наивным заложником обстоятельств. Вступив в НСДАП в 1933-м, он оставался в ней до самого краха рейха. Он читал о зверствах вермахта — и молчал. Он оправдывал оккупацию Чехословакии и Польши. Его аргумент? «Если бы победили Англия или Франция, они поступили бы так же».
В своих тайных дневниках он сделал страшное признание: подлинное величие нацизма — в его «варварском принципе»: «Национал-социализм — это варварский принцип. В этом заключается его сущность и потенциал для величия. Опасность заключается не в самом нацизме, а в том, что он будет представлен как нечто безобидное посредством проповедей об Истине, Добре и Красоте».
Хайдеггер боялся не насилия, а того, что это насилие попытаются оправдать старыми «байками» об Истине, Добре и Красоте. Он хотел чистого, незамутненного моралью господства. Хайдеггер считал, что есть «Бытие» (для избранных) и «сущее» (быт обывателей, который не жалко).
Это и есть мефистофельская гордыня в чистом виде. Для «посвященного» в тайны Бытия отдельная человеческая жизнь — лишь пыль под сапогами «исторической миссии».
Хайдеггер показал, что самое страшное зло творят не невежды. Его творят гении, которые «познали истину» и решили, что они выше добра и зла.
Как предупреждал Панарин: самое страшное зло творят не те, кто не читал книг, а те, кто решил, что знания дают им право стоять по ту сторону добра и зла:
«Зло в нашу эпоху перестало быть невежественным и неотесанным. Оно стало утонченным, оно овладело всеми кодами высокой культуры, чтобы использовать их как систему опознавания "своих" — тех, кто возвысился над "предрассудками" морали. Это зло, которое цитирует классиков, пока совершает свои преступления».
Александр Сергеевич вскрывает главную подлость нашей эпохи. Это не просто экономическое неравенство — это глобальное интеллектуальное мошенничество.
Мы стали свидетелями «восстания элит», которые жаждут вернуть себе статус античных аристократов. Мир снова раскалывается надвое: на «новых илотов» (мигрантов, рабочих глобального Юга), прикованных к тяжелому физическому труду, и касту «посвященных», создающих автономные тексты и виртуальные миры.
Новая элита сознательно обрывает связь с реальностью. Как пишет Панарин:
«Современная культура совершила страшный подлог: она провозгласила игру знаков высшей ценностью, отменив ответственность перед Бытием. Теперь любой порок можно эстетизировать, превратив его в "креативный жест"».
Когда истина объявлена скучной, а грех — «стильным», культура превращается в анестезию, убивающую голос совести. Люди, овладевшие технологиями производства симулякров, превратились в касту глобальных фальшивомонетчиков. В обмен на наши реальные ресурсы, на наш труд и саму нашу жизнь они подсовывают нам «блестящие видимости» в красивой упаковке.
Это мир, где имидж заменил поступок, а цифра — живого человека. И в этом мире Православие, по Панарину, остается последним бастионом, который настаивает: Слово должно быть честным, Труд — почетным, а Совесть — неподкупной.
Эксплуататоры «марксистского» типа уподобляли рабочего машине. Эксплуататоры нового, «неофрейдистского» типа поднялись на биологический уровень. Эксплуатируемым они обещают такую «свободу», какую никакая социальная революция дать не способна: свободу инстинкта от тягот цивилизованности.
Панарин констатирует, что:
«Новые хозяева мира верят в тайное знание: что мир — это хаос, а мораль — уздечка для черни. Этот гностический аристократизм позволяет им смотреть на остальное человечество как на "биомассу", предназначенную лишь для обслуживания их изысканных экспериментов. Культура здесь служит не мостом между людьми, а рвом, отделяющим "посвященных" от "профанов"».
Почему Александр Сергеевич считал, что только Православие является единственным бастионом против этой инфернальной троицы?
Потому что постмодерн живет по принципу Соссюра: «Знак произволен, референт не важен». Православие отвечает: «В начале было Слово (Логос), и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1).
Для постмодерна слово — это инструмент власти, который можно оторвать от истины. Для Православия Слово — это Личность, это Христос. Слово не «обозначает» реальность — оно творит и воплощает её. Если Бог стал Человеком (Слово стало Плотью), значит, материя, труд и человеческая жизнь — священны, а не «виртуальны».
Вспомните горькую иронию Энтони Хопкинса: «Забавно, но свой рыцарский титул из рук королевы я получил, лишь сыграв роль эстетизирующего пожирателя человечины. А ведь до этого я переиграл кучу королей, британских шпионов и прочих позитивных персонажей».
Это не парадокс. Это диагноз цивилизации. Элита которой готова преклониться перед чудовищем, если оно «умное, утонченное и обладает вкусом». Это окончательный триумф формы над душой.
Панарин предупреждал: когда мы изгоняем Бога, на вакантный трон садится «эстетизирующий хищник». Те, чьи грязные тайны сегодня всплывают в списках закрытых элитарных клубов, искренне верят: они не преступники. Они — ницшеанские «сверхлюди», стоящие по ту сторону добра и зла.
Но Панарин безжалостно срывает с них эту маску. Он называет вещи своими именами: это не эволюция и не «новое мышление». Это духовный каннибализм.
В первой главе «Православной цивилизации» Александр Сергеевич ставит окончательный диагноз: современное зло перестало быть диким. Оно стало «мефистофелевским» — интеллектуальным, обладающим безупречными манерами и... абсолютной беспощадностью.
Продолжение следует...
